Хз

В воздухе пахло дорогим табаком, пережаренным маслом от ведра хрустящей курицы и чем-то еще — тяжелым, мускусным, предвещающим беду. Шанс сидел за столом, лениво перебирая колоду карт. Его пальцы двигались с профессиональной точностью, но взгляд был прикован не к тузам и королям, а к фигуре, забившейся в угол роскошного кожаного дивана.

Шедлетский выглядел жалко. Его пальцы, испачканные в жире от любимой курицы, дрожали. Он был омегой, и сегодня его природная слабость ощущалась особенно остро. Он любил Шанса, верил, что за холодным блеском глаз игрока скрывается что-то человеческое, но сегодня правила игры изменились.

Дверь в приватный зал казино с грохотом распахнулась. Вошли трое. Майк, Мейк и Майл. Три массивные фигуры, три альфы, чье присутствие вытесняло кислород из комнаты. Все трое были афроамериканцами с горой стальных мышц и взглядами, в которых не было ни капли сочувствия.

– Пришло время платить по счетам, Шанс, – Майк, самый спокойный из троицы, медленно снял пиджак, обнажая татуированные плечи. – Твой долг вырос, а твои активы... ну, они выглядят довольно аппетитно.

Шанс криво усмехнулся и бросил взгляд на Шедлетского.

– Он весь ваш, – голос Шанса был сухим, как старый пергамент. – Делайте с ним, что хотите. Я люблю его, но казино любит только победителей. А сегодня я проиграл.

Шедлетский вскрикнул, выронив кусок недоеденной голени.

– Шанс, нет! Ты не можешь! – его голос сорвался на хрип. – Мы же... я же люблю тебя!

Майл, самый жесткий и массивный из братьев, подошел к дивану в два шага. Его рука, огромная и тяжелая, легла на шею омеги, сжимая ее мертвой хваткой.

– Любовь — это дорогая ставка, малыш, – прорычал Майл. – И твой парень только что поставил тебя на кон.

– Оставьте его! – взмолился Шедлетский, но его слова утонули в грубом хохоте.

Мейк подошел с другой стороны, расстегивая ремень. Воздух в комнате наэлектризовался. Альфы начали окружать свою добычу, их доминантная аура подавляла волю Шедлетского, заставляя его тело предательски обмякнуть.

– Мы будем брать тебя долго, – прошептал Майк, наклоняясь к самому уху омеги. – До тех пор, пока ты не забудешь, как тебя зовут. До того состояния, когда смерть покажется тебе выигрышем.

Шанс не отвернулся. Он продолжал тасовать карты, наблюдая за тем, как Майл первым сорвал с Шедлетского одежду. Первый удар, первый стон, первый крик боли, смешанный с животным ужасом.

– Начинайте, – бросил Шанс, и его глаза блеснули безумным азартом. – Я хочу видеть каждую секунду его падения.

Майл не заставил себя ждать. Он действовал грубо, без тени нежности, вбивая омегу в подушки дивана. Шедлетский выгнулся, его пальцы впились в кожу обивки, оставляя глубокие борозды. Боль была острой, разрывающей, но альфы только входили во вкус.

– Слишком тихо, – Майк подошел ближе, хватая Шедлетского за волосы и заставляя его смотреть на Шанса. – Смотри на него. Смотри, как он наслаждается твоим позором.

– Пожалуйста... – прохрипел Шедлетский, захлебываясь слезами. – Шанс, помоги...

Но Шанс лишь сдал новую раздачу на пустой стол.

– Ты проигрываешь, милый, – тихо произнес он. – В этой игре нет жалости.

Мейк присоединился к Майлу, и теперь двое альф терзали тело омеги, не давая ему ни секунды передышки. Это не было любовью, это было планомерным уничтожением. Майл был особенно жесток: его движения были резкими, лишенными ритма, направленными лишь на то, чтобы причинить как можно больше боли.

Шедлетский чувствовал, как сознание начинает ускользать. Грань между реальностью и кошмаром стиралась. Каждый толчок, каждый удар, каждый грубый выкрик альф отдавался в его голове набатом. Его тело, когда-то любимое Шансом, теперь превратилось в кусок мяса, который делили между собой хищники.

– Он отключается, – заметил Мейк, тяжело дыша. – Слишком быстро.

– Приведи его в чувство, – приказал Майл, не прекращая своего занятия. – Мы еще не закончили. Я хочу, чтобы он чувствовал всё до самого конца.

Майк взял со стола стакан ледяной воды и выплеснул его в лицо Шедлетскому. Омега вздрогнул, заходясь в кашле, его глаза расширились от нового приступа боли.

– Ты будешь жить, пока мы не разрешим тебе умереть, – прорычал Майк, заменяя брата.

Часы в кабинете тикали, отсчитывая минуты бесконечного кошмара. Шанс сидел неподвижно, его лицо превратилось в маску. Только по тому, как сильно он сжимал карты, можно было догадаться о буре внутри него, но он не сделал ни шага, чтобы остановить это безумие.

Шедлетский уже не кричал. Он лишь тихо скулил, его тело содрогалось в конвульсиях. Он видел перед собой тарелку с курицей, которая лежала на полу — символ его маленького, глупого счастья, которое теперь было растоптано тяжелыми ботинками альф.

– Он почти готов, – Майк отстранился, вытирая пот со лба. – Гляди, Шанс, твой омега сломан.

Шанс наконец встал. Он медленно подошел к дивану, где на изорванном белье лежало то, что осталось от Шедлетского. Глаза омеги были остекленевшими, на губах пузырилась кровавая пена.

– Ты всё еще любишь меня? – шепотом спросил Шанс, наклоняясь к его лицу.

Шедлетский не ответил. Его взгляд прошел сквозь Шанса, устремляясь куда-то в пустоту, где больше не было ни боли, ни долгов, ни казино.

– Похоже, ставка была слишком высока, – подытожил Майл, надевая штаны. – Он не выдержал.

Альфы начали собираться, оставляя после себя разруху и запах смерти. Шанс остался один в тишине кабинета. Он посмотрел на свои руки — они были чисты, но на картах, разбросанных по полу, виднелись капли чужой крови.

– В следующий раз, – прошептал он в пустоту, – я поставлю на зеро.

Но следующего раза уже не могло быть. На диване, среди роскоши и греха, затихало сердце того, кто просто хотел любить и есть свою курицу в тишине. Игра была окончена. Казино всегда остается в выигрыше.