...

Жил-был в горах, где облака путаются в соснах, огромный, как гора, и глупый, как пень, великан по имени Маркаччо. Был он богат несметно: в его пещерах хранились сундуки с золотыми дукатами, а в загонах блеяли овцы размером с доброго быка. Но была у Маркаччо одна страсть, посильнее золота и власти, — страсть к продолжению своего рода. Хотел он, чтобы по его залам бегало не меньше дюжины маленьких великанчиков, таких же прожорливых и громогласных, как он сам.

Беда была лишь в том, что Маркаччо считал, будто жизнь и сила ребенка зависят исключительно от того, сколько еды впихнет в себя мать.

– Если колос должен быть тяжелым, – гремел он, сотрясая своды своего замка, – то земля под ним должна быть жирной!

И вот, одну за другой, привозил он себе жен из окрестных селений. Девушки, соблазненные блеском золота или просто украденные из родительских домов, поначалу радовались сытной жизни, но радость их была недолгой.

Первая жена, бедняжка Лючия, была тонка, как тростинка. Когда она затяжелела, Маркаччо заставил её съедать по три жареных кабана на завтрак и запивать их бочонком густого масла.

– Ешь, моя уточка, ешь, мой пухлячок! – приговаривал он, заталкивая ей в рот огромные куски жирного мяса. – Твое чрево должно быть тугим, как барабан, чтобы сыну было просторно!

Лючия раздулась так, что не могла переступить порог. И вот однажды, когда она неосторожно чихнула после порции острого перца, раздался звук, подобный выстрелу из пушки. Бедную женщину просто разорвало на куски, и только клочья её шелкового платья остались висеть на люстре.

Маркаччо лишь почесал затылок, вытер кровь с лица и сказал:

– Видать, кожица была слишком тонкая. Нужна девка покрепче.

Второй жене, дородной крестьянке Бьянке, он велел есть только мучное. Она раздулась до размеров стога сена. Когда она попыталась подняться по лестнице, натужное дыхание переполнило её изнутри, и она лопнула с оглушительным хлопком, забрызгав стены тестом и непереваренными клецками.

Так продолжалось и дальше. Третья лопнула в саду, когда Маркаччо решил подсадить её на яблоню. Четвертая — в постели, когда он решил её приобнять. Пятая, шестая, седьмая и восьмая — все они закончили свой путь одинаково, превратившись в гору ошметков из-за безмерного аппетита своего мужа, который не знал меры в заботе.

Девятой женой стала золотоволосая Фьямметта. Она была умнее своих предшественниц и знала, какая участь постигла несчастных женщин до неё. Когда она почувствовала, что дитя внутри неё шевельнулось, Маркаччо удвоил порции. Теперь её рацион состоял из говяжьих потрохов, запеченных в сале, и огромных голов сыра, которые она должна была глотать целиком.

– Мой господин, – молила она, когда её кожа на животе натянулась так, что стала прозрачной, как пергамент, – я чувствую, что во мне нет больше места. Если я съем еще хоть крошку, я разделю участь Лючии и Бьянки.

– Глупости! – ревел великан, вытирая руки о свою бороду. – Ты просто капризничаешь. Чтобы кожа стала эластичной, тебе нужно принять ванну. Но не из воды, вода сушит. Я прикажу наполнить чан теплым козьим молоком и добавить туда три пуда меда. Это размягчит твою плоть, и ты сможешь вместить еще пару окороков.

Фьямметту отвели в огромную купальню, где в бронзовом чане, размером с небольшой пруд, дымилось парное молоко. Воздух был тяжелым от сладкого аромата меда.

– Раздевайся и лезай, – скомандовал Маркаччо, усаживаясь на табурет рядом, чтобы лично проследить за процессом.

Бедная женщина, чьи формы уже напоминали огромный шар, с трудом взобралась по приставной лестнице. Её живот был настолько велик, что она не видела собственных ног.

– Осторожнее, – прошептала она сама себе, чувствуя, как внутри всё натянуто до предела.

Как только она погрузилась в теплую жидкость, молоко начало давить на её раздутое тело. Фьямметта почувствовала жуткое распирание.

– Хорошо ли тебе, душа моя? – спросил великан, протягивая ей огромный кубок с густыми сливками. – Пей, пока греешься. Это поможет коже растянуться изнутри.

– Я больше не могу, Маркаччо, – простонала она, отталкивая кубок. – Мне кажется, я сейчас...

– Пей, я сказал! – рявкнул он.

Фьямметта сделала глоток. В этот миг в её животе что-то громко булькнуло. Лицо её посинело, глаза выкатились из орбит. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха из её горла вырвался лишь сдавленный хрип.

В тишине купальни раздался звук, похожий на треск рвущегося паруса во время шторма. «Бам!» — и молоко в чане мгновенно окрасилось в багровый цвет. Брызги полетели в лицо великану, ослепив его на мгновение. Когда он вытер глаза, Фьямметты больше не было — лишь пустой чан, полный розовой пены, да обрывки золотых волос, плавающие на поверхности.

– Опять неудача, – вздохнул Маркаччо, облизывая пальцы, пахнущие медом и кровью. – Видно, молоко было слишком горячим.

Он не горевал долго и вскоре привел в замок десятую жену — сиротку по имени Грациэлла. Она видела, как к замку везут новые запасы муки и масла, и поняла, что её дни сочтены, если она не проявит хитрость.

– Слушай, Маркаччо, – сказала она ему в первый же вечер, когда он поставил перед ней таз с жареными гусями. – Я знаю, почему твои прежние жены лопались.

Великан замер, держа в руке целую тушу.

– И почему же? – спросил он, нахмурившись.

– Они ели молча, – уверенно заявила Грациэлла. – Еда застревала у них в груди, потому что они не выпускали лишний воздух словами. Чтобы я не лопнула, ты должен позволять мне говорить и петь во время еды, а сам — уходить в другую комнату, чтобы не пугать моего ангела-хранителя своим храпом.

Маркаччо, будучи существом суеверным и недалеким, согласился. Каждый раз, когда он приносил ей горы еды, Грациэлла дожидалась, пока он уйдет, и выбрасывала большую часть провизии в окно, где под стенами замка жили бродячие собаки и птицы. Сама же она ела ровно столько, сколько нужно, чтобы оставаться здоровой.

Когда пришло время родов, она имитировала страшные боли и кричала:

– Ой, Маркаччо, беги за повитухой из города! Я чувствую, что я такая полная, что если ты не приведешь врача, я взорвусь так сильно, что обрушу твой замок!

Великан, испугавшись за свое имущество, бросился в город. Пока он бегал, Грациэлла собрала всё золото, что смогла унести, и сбежала через потайной ход, о котором узнала от старого слуги.

Вернувшись с повитухой, Маркаччо нашел лишь пустую комнату и открытое окно. Он долго ревел от ярости, но так и не понял, что дело было не в количестве еды, а в его собственной глупости.

Говорят, с тех пор он больше не женился, решив, что женщины — слишком хрупкие сосуды для его великого семени. А Грациэлла жила долго и счастливо, и никогда больше не ела жирного, предпочитая легкие салаты и чистую воду.