...

В просторной нью-йоркской квартире, залитой мягким светом закатного солнца, пахло не духами от кутюр и не свежесрезанными пионами. Воздух был пропитан тяжелым, маслянистым ароматом жареного картофеля, карамелизированного лука и двойных чизбургеров.

Клэр, чье лицо еще недавно украшало обложки Vogue, теперь с трудом узнавала себя в зеркале. Ее некогда точеная фигура превратилась в нечто монументальное, почти гротескное. Девятый месяц беременности, подстегнутый безудержным аппетитом, превратил ее в живую сферу. Она не просто была «в положении» — она казалась натянутой до предела, словно кожа вот-вот не выдержит напора новой жизни и бесконечных калорий.

Она сидела на специально укрепленном кресле, тяжело дыша. Ее живот, огромный и твердый, как гранитный валун, покоился на ее коленях, полностью скрывая их из виду. На ней был надет эластичный джинсовый комбинезон для беременных — самая большая модель, которую удалось найти, — но и он трещал по швам. Ткань на животе была натянута так сильно, что деним стал почти прозрачным, а металлические пуговицы на боках угрожающе поскрипывали при каждом вдохе.

– Еще кусочек, дорогая? – Голос Марка был вкрадчивым и нежным.

Он подошел к ней, держа в руках поднос с очередным шедевром своего кулинарного безумия. Марк был шеф-поваром с мировым именем, обладателем трех звезд Мишлен, но последние месяцы он готовил только для одной клиентки. Его страсть к совершенству превратилась в одержимость объемами Клэр.

– Я больше не могу, Марк... – прошептала она, едва шевеля губами. – Мне кажется, если я съем еще хоть крошку, я просто... лопну. Прямо здесь.

– Ты выглядишь великолепно, – он опустился на колени перед ней, ставя поднос на низкий столик. – Такая тяжелая, такая беспомощная. Моя маленькая переполненная планета.

Марк положил ладонь на вершину ее живота. Клэр почувствовала, как ребенок внутри толкнулся, но места для маневра почти не осталось. Кожа была натянута до глянцевого блеска, пупок полностью исчез, превратившись в ровную поверхность.

– Завтра кесарево, – напомнил он, поднося к ее губам сочный бургер, истекающий соусом. – Это твой последний шанс насладиться свободой аппетита. Посмотри на себя. Ты едва можешь пошевелить пальцами ног. Тебе нужна моя помощь во всем, не так ли?

– Да... – выдохнула она, невольно открывая рот.

Вкус жирного мяса и расплавленного сыра вызвал у нее стон, наполовину полный удовольствия, наполовину — боли от распирания. Марк наблюдал за тем, как она жует, с почти религиозным трепетом. Ему нравилось, как ее щеки стали круглыми, как исчезла линия челюсти, как она превратилась в мягкое, податливое существо, полностью зависящее от его воли и его кухни.

– Ты знаешь, чего я хочу, – прошептал он, когда последний кусок исчез в ее горле. – Я хочу видеть, как этот комбинезон сдастся. Как ты перерастешь даже эту одежду.

Он потянул за лямку комбинезона. Раздался резкий звук рвущейся нити. Клэр вздрогнула. Ее тело, стесненное тканью, казалось, рвалось наружу.

– Марк, мне страшно, – пробормотала она, чувствуя, как пульсирует кровь в ее перетянутых венах. – Я такая огромная... я как шар.

– Ты совершенна, – он начал расстегивать боковые пуговицы. – Ты — мой самый амбициозный проект. Самое сочное, самое спелое блюдо.

Он помог ей подняться, что было почти невыполнимой задачей. Клэр переваливалась с ноги на ногу, ее походка превратилась в тяжелое, утомительное покачивание. Каждый шаг отдавался глухим эхом в ее позвоночнике. Марк вел ее к кровати, придерживая за локти, наслаждаясь тем, как ее плоть колышется при каждом движении.

Когда они добрались до спальни, комбинезон окончательно не выдержал. С громким треском боковой шов разошелся, обнажая полоску натянутой, покрасневшей кожи. Клэр вскрикнула, прижимая руки к животу, словно пытаясь удержать себя в целости.

– О боже... – выдохнула она, опускаясь на край кровати. – Он порвался. Я его разорвала.

– Именно так, – Марк присел перед ней, любуясь разрушением. – Ты слишком велика для этого мира, Клэр. Ты заполнила собой всё пространство.

Его руки начали блуждать по ее телу, исследуя новые изгибы, которые он сам же и создал. Секс в последние недели стал для них чем-то запредельным. Это не было актом страсти в привычном смысле — это было исследованием пределов человеческой оболочки. Клэр чувствовала себя перезрелым плодом, который вот-вот брызнет соком под малейшим давлением.

– Пожалуйста... – стонала она, когда он начал ласкать ее, – будь осторожен. Мне кажется, я на грани.

– Я знаю, – его голос стал хриплым. – Я хочу чувствовать эту грань. Я хочу, чтобы ты чувствовала, как твое тело достигает своего абсолютного пика перед тем, как врачи заберут у нас это величие.

Он раздевал ее медленно, наслаждаясь каждым звуком рвущейся ткани, каждым глубоким вздохом, который давался ей с таким трудом. Когда она осталась полностью обнаженной, ее живот доминировал над всем миром. Он был настолько велик, что она не видела своих бедер. Кожа была настолько тонкой, что казалось, можно увидеть очертания ребенка сквозь этот живой барьер.

Марк начал двигаться с ней, крайне осторожно, но настойчиво. Клэр ощущала каждое движение как избыточное, как нечто, что вот-вот приведет к катастрофе. Ее дыхание стало прерывистым, короткими всхлипами она ловила воздух.

– Я сейчас... я сейчас лопну, Марк! – закричала она, когда волна удовольствия, смешанного с чувством невыносимой полноты, захлестнула ее.

– Да, – шептал он ей в ухо, сжимая ее пышные бедра. – Бум, моя дорогая. Бум.

В этот момент она действительно почувствовала себя сверхновой звездой, достигшей критической массы. Внутри всё натянулось до звона, до предела физических возможностей. Она была беспомощна, распластана на простынях под тяжестью собственного тела и страсти мужа.

Когда всё закончилось, Клэр лежала неподвижно, тяжело дыша, ее огромный живот мерно вздымался. Марк лежал рядом, прижавшись щекой к ее теплой, влажной коже.

– Ты была великолепна, – сказал он, закрывая глаза. – Завтра всё изменится, но сегодня... сегодня ты была бесконечной.

Клэр ничего не ответила. Она чувствовала, как внутри нее затихает буря, и как ребенок, убаюканный этим ритмом, наконец затих. Она знала, что завтра врачи вернут ей ее тело, ее легкость и ее карьеру. Но в глубине души, глядя на свои порванные вещи на полу, она понимала, что никогда не забудет это пугающее и сладкое чувство абсолютной, до краев наполненной беспомощности.