...

В Западной империи весна в этом году наступила непривычно рано, словно сама природа стремилась поскорее поприветствовать будущего наследника. Воздух был пропитан ароматом цветущих яблонь и свежестью, но в императорском дворце царила атмосфера, которую можно было описать лишь как «организованный хаос под предводительством влюбленного монарха».

Хейнли, император Западной империи, в последние недели вел себя так, будто от качества полировки каждой ножки детской кроватки зависела судьба всего континента. Его золотистые волосы, обычно безупречно уложенные, теперь часто стояли торчком — следствие того, что он постоянно запускал в них пальцы, изучая чертежи или проверяя списки необходимых вещей.

– Маккенна, ты уверен, что этот шелк достаточно мягкий? – Хейнли с сомнением потер ткань между пальцами, прищурив один глаз. – Мне кажется, он немного... шероховатый. Кожа малыша будет нежнее лепестка розы. Мы не можем допустить, чтобы его что-то раздражало.

Маккенна, стоявший рядом с охапкой свитков, тяжело вздохнул и закатил глаза так сильно, что на мгновение увидел собственный затылок.

– Ваше Величество, это самый дорогой шелк, который можно достать за деньги, магию или дипломатические уступки. Если он станет еще мягче, он просто превратится в пар. Пожалуйста, положите ткань и займитесь государственными делами. Министры уже начинают подозревать, что вы планируете отречься от престола в пользу мебельной мастерской.

Хейнли проигнорировал сарказм своего секретаря. Он обвел взглядом комнату, которая когда-то была просторной гостевой залой, а теперь превращалась в нечто среднее между королевской детской и сокровищницей дракона. В углу возвышалась колыбель, вырезанная из светлого дерева, украшенная резьбой в виде летящих птиц.

– Я сам положу туда свои перья, – пробормотал Хейнли, его глаза на мгновение вспыхнули ярким золотом. – Самые пушистые. Чтобы малышу было тепло.

– Только не делайте этого при императрице, – предупредил Маккенна. – Навье и так смотрит на вас с тем самым выражением лица, которое обычно предвещает лекцию о дворцовом этикете и здравом смысле.

Хейнли мечтательно улыбнулся.

– Моя Навье... Она такая величественная, даже когда пытается скрыть, как ей тяжело ходить.

Император оставил Маккенну наедине с образцами тканей и направился в покои Навье. Он шел быстро, но старался ступать бесшумно, словно боялся спугнуть хрупкое спокойствие этих последних дней перед родами.

Навье сидела в кресле у окна. Ее живот, уже совсем большой, мешал ей принять привычную прямую позу, но она все равно сохраняла то достоинство, которое делало ее легендой еще в Восточной империи. В руках она держала книгу, но взгляд ее был устремлен в сад, где тени удлинялись под лучами заходящего солнца.

– Моя королева, – Хейнли опустился на колено у ее ног, осторожно накрыв своей ладонью ее руку. – Ты не спишь?

Навье медленно повернула голову, и на ее губах появилась едва заметная, но теплая улыбка.

– Хейнли. Я слышала, как ты спорил с Маккенной из-за шелка. Твой голос доносился даже сюда.

Хейнли виновато прикусил губу.

– Я просто хочу, чтобы всё было идеально. Ты ведь знаешь, я... я очень волнуюсь.

Навье вздохнула и свободной рукой коснулась его щеки. Ее пальцы были прохладными, но жест — бесконечно нежным.

– Ты готовишь это «гнездо» уже месяц. Если ты добавишь туда еще хоть одну подушку, ребенку просто не останется места.

– Но птицы всегда вьют гнезда для своих птенцов! – воскликнул Хейнли, прижимаясь щекой к ее ладони. – Это инстинкт. Я хочу, чтобы наш ребенок с первой секунды знал, что он в безопасности и окружен любовью. И ты тоже. Особенно ты.

Навье замолчала, глядя на него. Она до сих пор иногда поражалась тому, как сильно этот человек — порой легкомысленный, порой расчетливый и опасный — был предан ей. После всего, что она пережила в первом браке, тепло Хейнли было для нее целительным бальзамом.

– Мне страшно, Хейнли, – вдруг тихо произнесла она.

Эти слова были сказаны так просто, что император на мгновение замер. Навье редко признавалась в слабости. Она была скалой, ледяной королевой, женщиной, способной вынести любое политическое давление.

– Страшно? – переспитала он, поднимаясь и осторожно садясь на подлокотник ее кресла, чтобы обнять ее за плечи. – Из-за боли? Лекари говорят, что...

– Нет, – перебила она его, качнув головой. – Не из-за боли. Я боюсь, справлюсь ли я. Буду ли я хорошей матерью? Я привыкла управлять государством, следовать правилам, соблюдать дистанцию. Но ребенок... он не подданный. Его нельзя судить по законам империи.

Хейнли притянул ее к себе, насколько позволял живот, и поцеловал в макушку.

– Ты будешь лучшей матерью, Навье. Потому что ты справедлива, мудра и, вопреки тому, что думают некоторые глупцы, у тебя самое большое сердце в мире. А если ты вдруг запутаешься — у тебя есть я. Я буду тем родителем, который позволяет есть сладости перед обедом и учит превращаться в птицу, пока мама не видит.

Навье негромко рассмеялась, и этот звук был для Хейнли слаще любой музыки.

– Вот именно этого я и боюсь. Ты его совершенно избалуешь.

– Обязательно, – подтвердил он с гордостью. – Но вернемся к гнездышку. Я распорядился поставить в детской магические светильники с мягким голубым светом. Они имитируют сумерки, чтобы малышу было спокойнее засыпать.

– Хейнли, у нас уже есть двенадцать видов освещения в той комнате.

– Лишним не будет. И еще... – он замялся, выглядя вдруг очень смущенным. – Я попросил горничных принести туда несколько моих старых детских вещей. И... ну, я немного пощипал свои крылья.

Навье строго посмотрела на него.

– Хейнли! Ты опять вырывал перья? Ты же знаешь, что это болезненно и они долго отрастают.

– Совсем чуть-чуть! – он оправдывался, как мальчишка, пойманный на краже варенья. – Зато в колыбели теперь пахнет... ну, мной. Птицы так делают, чтобы птенцы узнавали родителя по запаху. Это важно для магии связи.

Навье покачала голвой, но в ее глазах светилась нежность. Она потянула его за воротник рубашки, заставляя наклониться ниже, и поцеловала в лоб.

– Ты невозможен.

– Я просто влюблен, – ответил он, сияя. – В тебя и в наше будущее.

В этот момент Навье внезапно вздрогнула и прижала руку к животу. Ее лицо на мгновение побледнело, а дыхание сбилось.

– Навье? Что такое? – Хейнли мгновенно подобрался, его веселость исчезла, сменившись острой тревогой. – Началось?

Навье сделала глубокий вдох, пережидая резкий толчок внутри.

– Нет... еще нет. Но, кажется, наш ребенок согласен с тобой насчет перьев. Он очень активно протестует против тишины.

Хейнли осторожно положил руку поверх ее ладони. Под кожей он почувствовал отчетливое движение — сильный, уверенный толчок. Его глаза расширились от восторга.

– Ого! Какой сильный. Наверняка это будет мальчик, такой же крепкий, как я.

– Или девочка, которая не терпит, когда ее заставляют ждать, – парировала Навье, постепенно расслабляясь.

– В любом случае, это будет чудо, – прошептал Хейнли.

Он помог ей встать, поддерживая под локоть с такой осторожностью, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Они медленно пошли по коридору в сторону детской. Хейнли хотел показать ей последние изменения.

Когда они вошли, Навье остановилась на пороге. Комната была залита мягким золотистым светом заходящего солнца. В центре стояла та самая колыбель. Хейнли действительно постарался: комната не выглядела загроможденной, несмотря на его опасения. Она выглядела уютной. На коврах были вытканы узоры из цветов, на стенах висели гобелены с изображением мирных пейзажей Западной империи.

Но главное было в деталях. На маленьком столике лежала серебряная погремушка — подарок от родителей Навье. Рядом стояла маленькая фигурка птицы, вырезанная из драгоценного камня. А внутри колыбели, среди нежнейших простыней, действительно лежало несколько золотистых перьев, светящихся мягким внутренним светом.

– Это... – Навье подошла ближе и коснулась одного пера. Оно было невероятно теплым. – Хейнли, это прекрасно.

– Правда? – он подошел сзади, обнимая ее за талию и кладя подбородок ей на плечо. – Тебе нравится?

– Да. Здесь очень спокойно. Я думаю, нашему ребенку здесь будет хорошо.

Хейнли прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. В этот миг не было ни интриг Восточной империи, ни угроз войны, ни сложных политических маневров. Были только они двое и новая жизнь, готовая вот-вот войти в этот мир.

– Знаешь, Навье, – тихо сказал он. – Когда я был маленьким, я часто чувствовал себя одиноко в этом огромном дворце. Мой брат был занят, родители... ну, ты знаешь. Я пообещал себе, что если у меня когда-нибудь будут дети, они никогда не почувствуют холод этих стен.

Навье повернулась в его руках, насколько это было возможно.

– С тобой они этого никогда не почувствуют, Хейнли. Ты согреваешь всё вокруг себя.

Они стояли в тишине, глядя на пустую пока колыбель. В воздухе витало предчувствие перемен. Для империи это было рождение наследника, для истории — новая глава. Но для них это было просто начало их общей истории, которая началась с одного дерзкого письма, привязанного к лапке золотистой птицы.

– Хейнли? – позвала Навье через минуту.

– Да, моя королева?

– Насчет того, чтобы учить ребенка превращаться в птицу втайне от меня...

Император замер, надеясь, что она не будет слишком строгой.

– Я всё равно об этом узнаю. У меня отличная сеть шпионов, ты же помнишь?

Хейнли рассмеялся, прижимая ее к себе.

– О, я никогда об этом не забываю. Именно поэтому я самый счастливый и самый осторожный муж в мире.

Вечерние тени окончательно заполнили комнату, но золотистые перья в колыбели продолжали светиться, оберегая покой еще не рожденного принца или принцессы. Гнездо было готово. Оставалось только дождаться того, кто его займет.

– Пойдем, – тихо сказала Навье. – Мне нужно отдохнуть. Завтра будет важный день.

– Откуда ты знаешь? – спросил Хейнли, помогая ей выйти из комнаты.

– Интуиция, – улыбнулась она. – И, кажется, твой сын только что снова пнул меня в знак согласия.

Хейнли просиял, и в его глазах снова заплясали те самые озорные искры, которые Навье полюбила вопреки всем правилам приличия. Он знал одно: что бы ни принес завтрашний день, они встретят его вместе. В их золотом гнезде, защищенном любовью и парой очень мягких перьев.