Пасечник и медведь

В ту пору лето выдалось жаркое, густое, как липовый нектар. Пасечник Степан, человек рассудительный и к труду привычный, души не чаял в своих пчелах. Его пасека, раскинувшаяся на опушке старого бора, гудела с рассвета до заката, наполняя воздух ароматом цветущих лугов и воска. Но была у Степана одна беда, и звали эту беду Миша.

Миша был медведем огромным, лохматым и до крайности бесстыжим. Каждую вторую ночь он забирался на пасеку, крушил аккуратные домики-ульи и вылизывал соты дочиста, оставляя после себя лишь обломки и рассерженных пчел. Степан и заборы строил, и капканы ставил, и даже в медь поварешкой бил — ничего не помогало. Медведь лишь добродушно ворчал, слизывал капли сладости с когтей и уходил в чащу, чтобы через день вернуться снова.

Однажды утром, глядя на очередной разоренный улей, Степан вытер пот со лба и прищурился.

– Ну, полно, косолапый, – прошептал он в бороду. – Раз ты так сладость любишь, что меры не знаешь, я тебя этой сладостью и угощу. До самого дна угощу.

В тот же вечер, когда сумерки начали окутывать лес сиреневой дымкой, Степан не стал запирать калитку. Напротив, он выставил на порог своего дома кадку со свежим, еще теплым медом. Запах поплыл по лесу, такой приторный и манящий, что даже птицы на ветках притихли.

Долго ждать не пришлось. Из кустов раздался треск, тяжелое сопение, и на поляну выкатился Миша. Увидев кадку, он замер, подозрительно шевеля носом.

– Здравствуй, Мишенька, – ласково позвал Степан, выходя на крыльцо. – Что же ты всё по ночам, да украдкой? Мы ведь соседи. Заходи в гости, я нынче добрый.

Медведь недоверчиво хмыкнул, но шаг вперед сделал.

– Ты это... не шутишь, человек? – прорычал он, и голос его звучал на удивление членораздельно, как это бывает в старых сказках. – Пчелы твои кусаются больно, а тут — кадка на виду.

– Какие шутки! – Степан радушно развел руками. – Вижу я, что маловато тебе ульев. А у меня в погребе запасы такие, что и десяти медведям не съесть. Хочешь, покажу? Ешь, сколько влезет, мне для соседа ничего не жалко.

Глаза у Миши заблестели жадным огнем. Мысль о целом погребе меда лишила его последних остатков осторожности.

– Веди, – буркнул он, облизываясь так, что язык едва не коснулся ушей.

Степан зажег фонарь и повел гостя к тяжелой дубовой двери в холме. За дверью вела вниз крутая лестница, а внизу открывался просторный каменный подпол. Там, на полках и прямо на полу, стояли десятки пузатых бочек, огромных липовых кадок и глиняных горшков. Воздух был таким густым от запаха сахара и прополиса, что его, казалось, можно было резать ножом.

Медведь замер, потрясенный увиденным.

– Это всё... мне? – прошептал он, не веря своему счастью.

– Всё твоё, Миша, – кивнул пасечник, прислонившись к косяку. – Налетай. Угощайся вволю, пока дно не увидишь.

Медведь не заставил себя ждать дважды. Он сшиб крышку с первой же бочки и погрузил в нее морду по самые уши. Слышно было только громкое чавканье и довольное урчание. Степан стоял рядом, поглаживая бороду, и внимательно наблюдал.

Прошел час. Миша опустошил три бочки гречишного меда и принялся за липовый. Живот его, и без того круглый, начал заметно раздаваться вширь.

– Ох, хорошо... – выдохнул медведь, отрываясь от очередной кадки. Морда его была полностью измазана золотистой массой, шерсть на груди слиплась. – Только что-то тесновато становится в твоем погребе, Степан.

Пасечник подошел ближе и ласково погладил медведя по боку. Шкура на животе зверя натянулась, как на барабане.

– Это не погреб тесный, Мишенька, это ты растешь, – тихо проговорил Степан. – Но посмотри, вот там, в углу, самый лучший мед — цветочный, собранный с альпийских лугов. Неужто оставишь?

– Не оставлю, – прохрипел медведь. – Негоже добру пропадать.

Он перевалился к следующей кадке. Каждое движение давалось ему с трудом. Медведь уже не сидел, а скорее лежал, подгребая к себе горшки лапами. Его бока раздулись так, что лапы едва касались пола.

– Миша, а Миша, – Степан снова коснулся его живота, чувствуя, как внутри зверя всё напряжено до предела. – Ты смотри, осторожнее. Живот-то у тебя уже как гора. Может, хватит?

– Еще... капельку... – пропыхтел медведь, жадно втягивая в себя сладкую массу. – Я еще... не наелся...

– Смотри, лопнешь, – предостерег пасечник, а сам едва заметно улыбнулся. – Слышишь, как кожа трещит?

– Это... это ветер в лесу... – пробормотал Миша, хотя в погребе было абсолютно тихо.

Он сделал еще один огромный глоток, затем второй. Его живот теперь занимал почти половину комнаты. Медведь попытался пошевелиться, но лишь жалобно пискнул. Его глаза, заплывшие жиром и медом, испуганно уставились на пасечника.

– Степан... что-то мне... не по себе... – прошептал зверь.

Пасечник в последний раз положил руку на надутый, твердый, как камень, живот медведя.

– Я же говорил тебе, Миша, меру надо знать. А ты всё «мало» да «мало». Теперь уж поздно.

В этот момент в тишине погреба раздался странный звук — тонкий, протяжный скрип, будто натягиваемая струна. Медведь открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вышел лишь тихий свист.

И тут раздалось громкое — БА-БАХ!

Звук был такой силы, что с полок посыпались пустые горшки, а фонарь в руке Степана на мгновение погас. Когда пыль и медовые брызги осели, пасечник поднял свет повыше.

На полу погреба лежала пустая, вывернутая шкура. Медведь не выдержал внутреннего давления и лопнул, оставив после себя лишь оболочку и лужи непереваренного меда, перемешанного с тем, что было внутри.

Степан аккуратно переступил через липкие потеки. Он не выглядел расстроенным или испуганным. Напротив, он внимательно осмотрел шкуру. Она была целой, если не считать длинного разрыва по всему животу — как раз там, где кожа натянулась сильнее всего.

– Качественный мех, – удовлетворенно заметил пасечник. – И густой. Хорошая работа будет.

Всю следующую неделю Степан не выходил из сарая. Он чистил, скоблил, вымачивал и сушил. Он был мастером на все руки, и создание чучел не было для него в новинку, хотя такого крупного экземпляра у него еще не бывало.

Он набил шкуру сухой душистой соломой и опилками, вставил вместо глаз две крупные черные бусины, которые блестели почти как живые. Рот он зашил так, чтобы медведь казался добродушно улыбающимся, а лапы расположил так, будто зверь вот-вот обнимет старого друга.

Когда работа была закончена, Степан вытащил чучело на крыльцо.

Теперь на пасеке воцарился идеальный порядок. Другие лесные звери, завидев на пороге дома огромного Мишу, который замер в вечной, неподвижной улыбке, в ужасе убегали обратно в чащу. Они не знали, что медведь больше не опасен. Они видели лишь его стеклянный взгляд и помнили, какой жадностью он отличался при жизни.

А Степан по вечерам выходил на крыльцо, садился в кресло-качалку рядом с чучелом и не спеша пил чай с медом.

– Ну что, сосед, – приговаривал он, похлопывая соломенного медведя по крутому боку. – Теперь-то ты уж точно сыт. И в погреб мой больше не просишься.

Медведь молчал, лишь блестящие бусины отражали закатное солнце, напоминая всем вокруг о том, к чему приводит неумеренная тяга к чужому добру. Пасека гудела, пчелы носили нектар, и больше ни один улей не был разорен.