...

В спальне стояла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, натужным дыханием Софьи. Марк замер в дверном проеме, не решаясь щелкнуть выключателем. Свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на кровати чудовищный, невероятный силуэт.

Его жена лежала на спине, утопая в горе подушек, но даже они не могли скрыть того, что произошло с её телом за этот вечер. Её живот, и без того огромный из-за последнего месяца беременности, теперь выглядел как нечто инородное, колоссальное. Он возвышался над ней, словно гладкий, натянутый до зеркального блеска купол, подпирая подбородок и распирая края шелковой ночной сорочки. Ткань жалобно трещала, не в силах сдерживать этот живой, пульсирующий объем.

Марк почувствовал, как внутри него смешиваются два противоречивых чувства: леденящая кровь тревога и странное, темное возбуждение, от которого перехватывало дыхание.

– Софи... – прошептал он, наконец сделав шаг к кровати. – Господи, что с тобой?

Она медленно повернула голову. Её лицо казалось маленьким и бледным на фоне этого кожаного шара, который, казалось, занимал уже половину двуспальной кровати. Глаза её блестели мутным, сытым блеском.

– Ох, Марк... – Её голос прозвучал так странно, будто он шел не из горла, а откуда-то из самой глубины этого бездонного чрева. Звук был глухим, резонирующим, словно она говорила внутри огромного барабана. – Я, кажется, немного увлеклась.

Марк подошел ближе и протянул руку. Его пальцы коснулись кожи живота, и он вздрогнул. Кожа была горячей, как печь, и натянутой настолько плотно, что не прогибалась под нажатием ни на миллиметр. Ему показалось, что он слышит, как внутри неё что-то бурлит и перекатывается, словно там шел процесс алхимического преобразования.

– Немного увлеклась? – Его голос дрогнул. – Ты выглядишь так, будто... будто ты проглотила весь наш холодильник вместе с мебелью. Софи, тебе же больно! Смотри, пупок почти исчез, кожа стала прозрачной!

Он не лгал. Сквозь истончившийся эпидермис просвечивала сеточка вен, пульсирующих в такт её тяжелому сердцебиению. С каждой минутой ему казалось, что живот становится еще больше, еще круглее, заполняя собой всё пространство комнаты. Это было физически невозможно, но Марк видел, как края матраса проседают под этим невероятным весом.

– Глупости, – отозвалась она, и её голос снова отозвался гулким эхом где-то в районе её поясницы. – Просто... просто поздний ужин. Малышу очень хотелось сладкого. И соленого. И... всего остального.

Она попыталась пошевелиться, но лишь беспомощно взмахнула руками. Живот при этом даже не колыхнулся — он был твердым, как гранитный валун.

– Софи, я серьезно, – Марк почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. – Я вызываю врача. Это ненормально. Ты сейчас просто... ты лопнешь! Твой живот больше тебя в три раза!

– Не преувеличивай, дорогой, – она издала слабый смешок, который превратился в утробное клокотание. – Врачи такие зануды. Они скажут, что мне нельзя столько углеводов. А я чувствую себя... такой наполненной. Такой... завершенной.

Марк смотрел на неё, не в силах отвести глаз. В полумраке её фигура казалась гротескной картиной неизвестного художника-сюрреалиста. Огромный, глянцевый шар, венчающий хрупкое женское тело. Это зрелище пугало его до дрожи, но в то же время он не мог перестать разглядывать эти невероятные изгибы. Ему хотелось прижаться к этому животу ухом, почувствовать эту колоссальную мощь изнутри, но страх, что одно прикосновение станет последней каплей, удерживал его на месте.

– Тебе тяжело дышать, – заметил он, видя, как раздуваются её ноздри. – Пожалуйста, давай я позвоню в скорую. Вдруг это водянка или... или что-то еще хуже?

– Это просто еда, Марк, – Софья лениво улыбнулась, и в этой улыбке было что-то пугающе беспечное. – Я просто объелась на ночь. С кем не бывает? Вот увидишь, к утру всё уляжется.

В этот момент тишину комнаты прорезал странный звук. Это было похоже на скрип натягиваемой резины или на треск дерева перед тем, как оно расколется. Живот Софьи качнулся, и Марку показалось, что он увидел, как по поверхности кожи пробежала судорожная волна.

– Софи! – вскрикнул он, хватаясь за телефон.

– Ой, – она округлила глаза, и её лицо внезапно стало очень серьезным. – Кажется... кажется, икота.

Она замерла, задержав дыхание. Марк застыл рядом, боясь даже моргнуть.

Внутри её необъятного нутра что-то громко булькнуло. Софья судорожно дернулась, её грудь высоко поднялась, и она издала громкий, раскатистый ик.

Этот звук не был человеческим. Он был механическим, мультяшным, словно звук лопнувшей пружины в старых часах.

В ту же секунду всё произошло слишком быстро.

Марк увидел, как маленькая складочка кожи возле её пупка внезапно натянулась до предела. Софья широко открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо слов из неё вырвался короткий, звонкий звук — не то ик, не то случайный газик.

*ПОП!*

Звук был оглушительным, как будто в маленькой комнате взорвали связку петард или гигантский жевательный пузырь.

Марк зажмурился, инстинктивно закрывая лицо руками. Он ожидал чего угодно: криков, крови, ужаса. Но вместо этого он почувствовал лишь легкое дуновение теплого воздуха и услышал странный шелест, похожий на то, как сдувается проколотый воздушный шарик.

Когда он открыл глаза, его сердце едва не выскочило из груди.

На кровати, среди горы подушек, лежала Софья. Но она больше не была огромной. Её живот исчез, оставив после себя лишь облако легкой, полупрозрачной дымки, которая быстро рассеивалась в воздухе. Она выглядела совершенно здоровой, стройной — даже слишком стройной для своего срока — и абсолютно спокойной.

На простынях не было ни капли крови, ни следов катастрофы. Только разорванная в клочья шелковая сорочка свидетельствовала о том, что еще секунду назад здесь находилось нечто колоссальное.

Софья моргнула, глядя в потолок, а затем перевела взгляд на онемевшего мужа.

– Ну вот, – сказала она своим обычным, звонким голосом, в котором больше не было той пугающей глубины. – Я же говорила, что к утру всё пройдет.

Она сладко потянулась, словно после долгого сна, и добавила:

– Только теперь я, кажется, снова проголодалась. Марк, у нас осталось то печенье в буфете?

Марк продолжал стоять, выронив телефон на ковер. Он смотрел на совершенно плоский живот жены, на её безмятежное лицо и чувствовал, как мир вокруг него окончательно теряет логику, оставляя место лишь безумному, сюрреалистичному облегчению.