Johnny Silverhand

Джонни Сильверхенд ненавидел холод. Не тот стерильный холод криокамер или стальных коридоров «Арасаки», а настоящий, липкий, пробирающий до самого цифрового кода холод, который пахнет мокрым углем и дешевым бензином.

Он стоял на перроне вокзала, который выглядел так, будто его не ремонтировали со времен Четвертой корпоративной войны. А может, и со времен Первой. Над головой висело низкое, свинцовое небо, которое в России, казалось, всегда пыталось придавить тебя к земле.

– Ну и дыра, – прорычал Джонни, материализуясь рядом с Ви.

Ви, кутаясь в тяжелую куртку с поднятым воротником, выпустил изо рта облачко пара. Его оптический имплант то и дело подсвечивал красным надписи на кириллице, пытаясь перевести их на лету.

– Ты сам этого хотел, Джонни. «Поедем к истокам», «настоящий звук рождается в боли», помнишь? – Ви шмыгнул носом. – Вот тебе и боль. Минус пятнадцать, и это еще юг, судя по карте.

– Заткнись, – огрызнулся Сильверхенд, поправляя свои авиаторы, которые в этом сером мареве выглядели максимально неуместно. – Найт-Сити – это пластиковая подделка. Там даже страдания пахнут неоном и клубничным лубрикантом. А здесь... здесь чувствуется сталь.

Они двинулись в сторону выхода. Грязь под ногами была перемешана со снегом до состояния серой каши. Мимо проходили люди в тяжелых пальто, их лица были высечены из того же бетона, что и окружающие пятиэтажки. Никаких кричащих имплантов, никакой хромированной кожи. Если у кого-то и была кибернетика, она была скрыта под слоями шерсти или выглядела как грубый промышленный инструмент.

– Нас должны встретить, – Ви огляделся по сторонам. – Какой-то чувак по кличке «Седой». Сказал, что организует тур по подвалам.

– Седой? Оригинально, – Джонни сплюнул призрачную слюну. – Надеюсь, у него есть нормальный комбик, а не самопал из советского радиоприемника.

Из тени старого «Уазика», который каким-то чудом еще держался на ходу в 2077 году, вышел человек. На нем была поношенная кожанка, а из-под шапки-ушанки выбивались пряди действительно седых волос. Он внимательно посмотрел на Ви, задержав взгляд чуть дольше положенного на его шее, где виднелись порты.

– Ви? – голос у мужика был такой, будто он всю жизнь жевал наждачную бумагу.

– Он самый, – кивнул Ви. – А это...

– А это твоя шиза, про которую ты писал в мессенджере? – Седой хмыкнул и кивнул в пустоту, где стоял Джонни. – Привет, рокербой. Жаль, не вижу тебя, но, говорят, ты был тот еще говнюк.

Джонни замер, его глаза сузились.

– Мне он уже нравится, – процедил Сильверхенд. – Спроси его, где здесь можно выпить чего-то крепче антифриза и где моя гитара.

– Он спрашивает про выпивку и инструменты, – перевел Ви.

– Все будет, – Седой открыл заднюю дверь машины. – Прыгайте. Ехать недолго, но трясти будет знатно. Дороги у нас – это единственный вид защиты от корпоративного вторжения. Ни один танк «Милитеха» здесь не проедет, не оставив подвеску в первой же яме.

Машина тронулась, кашляя черным дымом. За окном проплывали бесконечные ряды панельных домов, украшенных тусклыми гирляндами и ржавыми спутниковыми тарелками.

– Знаешь, Ви, – Джонни уставился в окно, – в 2013-м я думал, что мы разрушим стены миром и любовью. Потом я решил, что нужны бомбы. А эти люди... они просто построили свои стены внутри себя и живут там десятилетиями. Это и есть настоящий постпанк.

– Ты слишком много философствуешь для парня, у которого нет тела, – отозвался Ви, стараясь не биться головой о потолок на очередном ухабе.

– Потому что я слышу музыку, Ви! – Джонни резко развернулся к нему. – Слышишь этот гул? Это не мотор. Это ритм. Четыре четверти, ровные, как пульс покойника. Холодный бас, который вытягивает из тебя душу. Это не Найт-Сити с его гиперпопом и глитч-кором. Это музыка для тех, кто знает, что завтра не станет лучше.

К вечеру они добрались до места. Это был клуб под названием «Эхо», расположенный в бывшем бомбоубежище. Внутри пахло сыростью, дешевыми сигаретами и старым деревом. На сцене, освещенной парой тусклых ламп, стояли потертые колонки.

Немногочисленная публика состояла из молодежи в черных оверсайз-куртках и суровых мужиков, которые пили пиво из пластиковых стаканов.

– Ну что, легенда, – Седой протянул Ви старую гитару. Это была «Иолана», чехословацкая классика, переделанная под современные разъемы. – Покажи, на что способен твой воображаемый друг.

Ви закрыл глаза, позволяя Джонни взять управление. Это всегда было странное ощущение – будто ты проваливаешься в глубокую воду, а твои руки начинают двигаться сами по себе.

Джонни почувствовал вес гитары. Она была тяжелой, несбалансированной, но в этом и была прелесть. Он подошел к микрофону.

– Привет, Самара... или где мы там? – прохрипел он голосом Ви.

Зал молчал. Никто не свистел, никто не аплодировал. Они просто ждали.

Джонни ударил по струнам. Звук был грязным, перегруженным, с гулким ревербом, который отражался от бетонных стен. Это не была песня «Samurai». Это был медленный, тягучий ритм, напоминающий движение ледокола.

– В городе, где не тает снег... – начал петь Джонни, импровизируя на ходу. Его голос, пропущенный через вокальный процессор Ви, звучал как эхо из глубокого колодца. – Мы ищем свет в пустых глазницах окон...

Басист и барабанщик Седого подхватили ритм. Они играли просто, почти примитивно, но в этой простоте была гипнотическая сила.

Джонни закрыл глаза. В этот момент он не был цифровым призраком в голове наемника. Он не был террористом, взорвавшим «Арасака-Тауэр». Он был просто музыкантом в холодном подвале на краю мира.

– Смотри на них, Ви, – прошептал он внутри сознания. – Им плевать на биочипы. Им плевать на Джонни Сильверхенда. Они чувствуют только этот звук.

Публика начала медленно раскачиваться. Это не был слэм или дикие танцы. Это было похоже на коллективный транс. В тусклом свете Джонни видел лица – усталые, сосредоточенные, живые.

– Эй, рокер, – Седой подошел к краю сцены после третьей песни. – Неплохо. Для американца ты подозрительно хорошо понимаешь, почему нам так хреново.

– Это универсальный язык, старик, – Джонни вытер пот со лба Ви. – Когда у тебя отнимают будущее, у тебя остается только этот гребаный бас.

После концерта они сидели в каморке за сценой. На столе стояла бутылка водки и тарелка с нарезанными солеными огурцами.

– Знаешь, Ви, – сказал Седой, разливая прозрачную жидкость по стаканам. – У нас тут говорят: если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Но в нашем случае Бога заменяют корпорации. Они думают, что купили всё. А потом приходит вот такой парень, как ты, и играет музыку, которую нельзя продать в iTunes, потому что она звучит только здесь и сейчас.

– Ты прав, – Ви взял стакан. – Джонни говорит, что это лучшее его выступление за последние пятьдесят лет.

– Передай ему, что он псих, – усмехнулся Седой. – Но правильный псих.

Джонни сидел на старом ящике из-под аппаратуры, закинув ногу на ногу. Он смотрел на свои серебряные пальцы, которые здесь, в полумраке, казались просто куском старого металла.

– Ви, – тихо позвал он.

– Что?

– Оставь им гитару.

– Ты уверен? Мы за нее отдали кучу евродолларов на черном рынке.

– Оставь. Здесь она нужнее. Пусть кто-нибудь другой попробует вытравить этот холод из костей.

Они вышли из клуба глубокой ночью. Снег повалил с новой силой, укрывая город белым саваном. Мир вокруг казался черно-белым фильмом, лишенным звука.

– Куда теперь? – спросил Ви, поднимая воротник.

– К черту на кулички, – Джонни улыбнулся, и в этой улыбке не было привычного сарказма. – Говорят, в Сибири есть ребята, которые играют индастриал на заброшенных заводах. Поехали, Ви. Посмотрим, как звучит настоящий металл.

Они шли по пустой улице, два призрака в стране, которая сама была призраком великого прошлого. И где-то вдалеке, в подвале старого бомбоубежища, все еще гудел низкий, холодный бас, пробивая стены и уходя в самое небо.