Ночь в

Тишина в квартире была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Кэйл Хенитьюз ненавидел тишину почти так же сильно, как молоко и навязчивых людей. Но за последние полгода тишина стала его единственной верной спутницей. Она не задавала лишних вопросов, не смотрела с жалостью на его неподвижные ноги и не пыталась помочь перебраться из кровати в инвалидное кресло.

Девятнадцать лет одиночества научили его многому. Например тому, что безумие приходит не с грохотом, а на мягких лапах, постепенно стирая границы между реальностью и вымыслом. Кэйл привык. Он научился существовать в своем маленьком мире, ограниченном стенами элитной квартиры и высотой подлокотников кресла.

До того самого дня, пока на его пороге не возник Белый Радикал. Барроу.

– Ты выглядишь паршиво, Кэйл. Даже хуже, чем когда мы выпускались из школы, – раздался вкрадчивый голос со стороны кухни.

Кэйл медленно повернул колеса кресла. Барроу сидел прямо на кухонном столе, бесцеремонно покачивая ногой. В его глазах плясало то самое лихорадочное пламя, которое Кэйл видел в течение последних трех лет — в отражениях витрин, в тени за углом своего дома, в случайных прохожих, которые оказывались слишком похожи на этого безумца.

– Слезь со стола, – холодно произнес Кэйл, поправляя плед на своих коленях. – И объясни, какого черта ты ворвался в мой дом. Снова.

Барроу спрыгнул на пол с кошачьей грацией. Ему было двадцать, он был на год старше Кэйла, но вел себя так, будто весь мир был его личной игровой площадкой, а Кэйл — единственной ценной игрушкой в ней.

– Я ушел из дома, – Барроу подошел ближе, сокращая дистанцию до опасного минимума. – Там скучно. Там нет тебя. А здесь... здесь пахнет твоим вином и твоим безразличием. Это сводит меня с ума.

– Ты и так псих, Барроу, – Кэйл равнодушно отвел взгляд. – Тебе стоит обратиться к врачу, а не сталкерить калеку, который даже не может выставить тебя за дверь.

Барроу резко опустился на колени прямо перед креслом. Его бледные пальцы вцепились в подлокотники, а лицо замерло в паре сантиметров от коленей Кэйла. Он дышал часто и прерывисто, глядя снизу вверх с обожанием, которое граничило с религиозным экстазом.

– Калека? – Барроу хрипло рассмеялся. – Ты — бог, Кэйл. Даже в этом кресле ты смотришь на всех как на мусор. Особенно на меня. Пожалуйста... посмотри на меня еще раз так, будто я грязь под твоими колесами.

Кэйл почувствовал знакомое раздражение, смешанное с чем-то темным и острым. Он всегда был садистом по натуре, просто до аварии это проявлялось в едких словах и психологических играх. Теперь же, когда его собственное тело предало его, жажда контроля стала почти невыносимой.

– Ты пришел сюда, чтобы я снова унизил тебя? – Кэйл протянул руку и грубо схватил Барроу за подбородок, заставляя его задрать голову. – Ты жалок. Ты три года ходил за мной тенью, а теперь приполз, как побитая собака.

– Да... – выдохнул Барроу, его зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. – Я твоя собака. Твоя шлюха. Делай со мной что хочешь. Хочешь, я сломаю себе руку прямо здесь? Или, может, ты хочешь увидеть, как я вскрою вены на твоем ковре? Только не прогоняй.

Кэйл сжал пальцы сильнее, оставляя красные следы на бледной коже. Барроу даже не поморщился, напротив — он прикрыл глаза, подставляясь под хватку, словно под ласку.

– Ты отвратителен, – процедил Кэйл. – Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? После того, как ты полгода наблюдал за тем, как я учусь заново ходить в туалет и не ронять ложку?

– Я видел всё, – прошептал Барроу, подаваясь вперед и прижимаясь щекой к неподвижному бедру Кэйла. – Я видел, как ты плакал от ярости в первую неделю. Я видел, как ты разбивал бутылки об стену. Я хотел войти и слизать каждую твою слезу, Кэйл. Я хочу быть твоими ногами. Я хочу быть твоим всем.

Кэйл почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но в то же время внутри него проснулся азарт охотника. Этот человек перед ним был полностью в его власти. Барроу был готов на любое безумие, лишь бы получить каплю внимания.

– Раздевайся, – коротко бросил Кэйл, отпуская его лицо.

Барроу замер, а затем его лицо озарила широкая, почти пугающая улыбка. Он начал стягивать с себя куртку, затем футболку, действуя лихорадочно, путаясь в рукавах.

– Быстрее, – приказал Кэйл, откидываясь на спинку кресла. – И убери это молоко со стола. Я же сказал, что ненавижу его. Ты принес его нарочно, чтобы позлить меня?

– Нет-нет, Кэйл, прости, – Барроу вскочил, на ходу расстегивая ремень. Он схватил пакет молока и, не глядя, швырнул его в раковину. – Я просто забыл. Я так волновался, когда шел к тебе. Я боялся, что ты вызовешь полицию до того, как я заговорю.

– Полиция не поможет против такого одержимого ублюдка, как ты, – Кэйл наблюдал, как одежда Барроу падает на пол. – Ты ведь не уйдешь, даже если я выстрелю тебе в ногу?

– О, если ты выстрелишь в меня, я умру от счастья, – Барроу уже стоял перед ним полностью обнаженный. Его тело было покрыто старыми шрамами и какими-то странными отметинами. Он выглядел истощенным, но в его движениях чувствовалась скрытая, опасная сила.

Он снова опустился на колени, раздвигая ноги и демонстрируя свою готовность. Барроу не стеснялся, он вел себя как последняя портовая девка, жаждущая только одного.

– Возьми меня, Кэйл, – простонал он, прижимаясь лбом к колену Хенитьюза. – Я знаю, ты хочешь этого. Я видел, как ты смотришь на свои руки. Тебе нужно на ком-то сорвать злость. Сорви её на мне. Сделай мне больно. Трахни меня так, чтобы я не мог встать, раз уж ты не можешь ходить.

Кэйл почувствовал, как внизу живота начинает разливаться тяжелый жар. Слова Барроу были ядовитыми, они били по самому больному, но именно это и заводило. Этот псих знал, на какие рычаги давить.

– Ты думаешь, что если я в кресле, то я буду нежен с тобой? – Кэйл схватил Барроу за волосы, заставляя его смотреть себе в глаза. – Я выжму из тебя всё, Барроу. Ты будешь молить о пощаде, но я не остановлюсь.

– Я никогда не попрошу пощады у тебя, – Барроу облизнул пересохшие губы, его рука потянулась к ширинке брюк Кэйла. – Я буду просить только о добавке.

Кэйл резко дернул его за волосы, заставляя вскрикнуть от боли. Барроу вскрикнул, но этот звук был полон наслаждения.

– Тогда начни с колен, – скомандовал Кэйл, расстегивая ремень. – И не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты давишься своей преданностью.

Барроу не заставил себя ждать. Он приник к нему с жадностью голодающего, его руки блуждали по подлокотникам кресла, а глаза оставались прикованы к лицу Кэйла. В этом взгляде было столько безумия и обожания, что нормальный человек бы содрогнулся. Но Кэйл Хенитьюз не был нормальным.

Он был сломленным человеком, который нашел еще более сломанную игрушку.

– Хороший мальчик, – прошептал Кэйл, запуская пальцы в волосы Барроу и с силой прижимая его голову к себе. – Твоя единственная цель в этой жизни — служить мне. Ты понял?

Барроу что-то невнятно промычал, не отрываясь от своего занятия, и в его глазах Кэйл прочитал абсолютное, безоговорочное согласие.

Тишина в квартире наконец-то исчезла, сменившись звуками, которые были куда более честными, чем любое молчание. Одиночество отступило, уступая место симфонии двух искалеченных душ, которые нашли друг друга в этом аду из красного вина и сломанных надежд.

Кэйл знал, что Барроу — это яд. Но прямо сейчас этот яд был единственным лекарством, которое могло заставить его почувствовать себя живым. И он собирался выпить этот кубок до самого дна, даже если в конце их обоих ждала только пустота.

– Больше, – выдохнул Кэйл, чувствуя, как ногти Барроу впиваются в его бедра, которые ничего не чувствовали, но он видел эти следы. – Сделай так, чтобы я забыл, что не могу ходить. Сделай так, чтобы я чувствовал только твою боль.

И Барроу, верный своей натуре мазохиста и одержимого пса, сделал именно это. Он превратил комнату в алтарь, где единственным богом был парень в инвалидном кресле, а единственной молитвой — хриплые стоны и мольбы о большем.

В ту ночь Кэйл понял: одиночество действительно сводит с ума. Но сумасшествие вдвоем оказалось куда более заманчивой перспективой.