Хз

Три с половиной тысячи лет — срок достаточный, чтобы пресытиться всем, что может предложить Асгард. Хеймдалль видел всё: интриги Одина, пьяные дебоши Тора, безумие Бальдура и бесконечную череду лиц, каждое из которых было для него открытой книгой. Он читал их намерения, их ложь и их мелкие страсти. Ему не нужна была жена, не нужна была спутница, чьи мысли раздражали бы его своим шумом. Но в груди, под золотым панцирем, зрело глухое, ни на что не похожее желание. Ему нужно было что-то свое. Что-то чистое, чьи мысли он будет готов слушать вечность.

Ему нужно было дитя.

Когда он объявил об этом в Великом чертоге, Один лишь расхохоталcя, хотя в его единственном глазу мелькнул опасный огонек.

– Ребенок, Хеймдалль? – Всеотец постучал пальцами по столу, и Гюлльвейг, сидевшая рядом, вздрогнула. – Ты — мой страж. Твои глаза должны быть прикованы к Бивресту, а не к колыбели. Зачем тебе эта обуза? Возьми девку из валькирий, если плоть просит своего, но не смей тащить в этот мир еще одного нахлебника.

– Моя верность непоколебима, Всеотец, – ответил Хеймдалль, его голос был холодным и твердым, как лед Нифльхейма. – Но я решил. У меня будет наследник. И ваше разрешение мне не требуется для того, что касается моей крови.

Бальдур, сидевший в углу и ковырявший ножом столешницу, безумно оскалился.

– Ребенок! О, я хочу посмотреть, как ты будешь менять пеленки, Хеймдалль. Надеюсь, он будет орать так громко, что ты наконец оглохнешь и перестанешь слышать мои мысли!

Хеймдалль даже не удостоил его взглядом. Он уже всё спланировал.

Он нашел её в одном из дальних поселений Мидгарда — женщину с глазами, полными жадности, чье сердце было сухим, как старый пергамент. Ей не нужен был ребенок, ей нужно было золото. И Хеймдалль дал ей его. Горы золота, украшения, добытые в походах, и обещание, что после родов она никогда больше его не увидит.

Девять месяцев он был тенью за её спиной. Он сам приносил ей лучшую дичь, выслеживая оленей в лесах, сам набирал воду из чистейших источников. Он не доверял никому. Каждый раз, когда он касался её живота и чувствовал толчок, его обычно презрительное лицо смягчалось. Он слышал два сердца: одно — быстрое и алчное, другое — ровное, сильное, еще не знающее зла.

Роды были тяжелыми. В тесной хижине пахло потом, кровью и страхом. Хеймдалль стоял у изголовья, игнорируя крики женщины. Его беспокоило только одно.

– Она слабеет, – прохрипела повитуха, утирая лоб. – Плод идет тяжело.

– Сделай так, чтобы она выжила, – Хеймдалль схватил женщину за плечо, и в его глазах вспыхнул опасный свет. – Если с моей дочерью что-то случится, я лично прослежу, чтобы твоя душа гнила в Хельхейме вечно.

И вот, в предрассветный час, тишину прорезал первый крик. Повитуха, дрожащими руками омыв младенца, протянула сверток отцу.

Хеймдалль замер. Он, видевший рождение миров и гибель армий, боялся пошевелиться. На голове девочки был мягкий светлый пушок — точь-в-точь как его собственные волосы. Она плакала, крошечные кулачки молотили воздух. А затем она открыла глаза.

Мир вокруг словно замер. Вместо обычного человеческого взора на него смотрели глаза, полные сияющего фиолетового Бивреста. В них не было лжи, не было скрытых помыслов — только бесконечная глубина и свет.

– Моя... – выдохнул он, прижимая её к своей груди. В этот момент для него перестал существовать Асгард, Один и все девять миров. Существовала только она.

Первый месяц в Асгарде стал испытанием для всех. Хеймдалль перенес колыбель в свои покои у Гьяллархорна. Он не подпускал к ней никого.

Труд, дочь Тора, однажды пришла с корзиной яблок, надеясь взглянуть на малышку.

– Дядя Хеймдалль, можно мне... – начала она, но страж преградил ей путь, даже не оборачиваясь.

– Уходи, Труд. Ты принесла с собой запах эля и пота своего отца. Она может заболеть.

– Но я только хотела посмотреть! – обиженно воскликнула девочка.

– Смотри издалека, – отрезал он.

Тор, стоявший неподалеку и тяжело опиравшийся на Мьёльнир, лишь вздохнул. Он видел, как Хеймдалль изменился. В его глазах больше не было той колкой надменности, когда он смотрел на сверток в своих руках. Тор и сам был заложником воли Одина, вечно пьяным и вечно виноватым, и в глубине души он завидовал этой фанатичной преданности Хеймдалля своему ребенку.

– Оставь его, дочка, – проворчал Громовержец. – Он сейчас опаснее Фенрира на цепи.

Хеймдалль не доверял нянькам. Он сам покупал молоко у лучших кормилец, проверяя каждую каплю на вкус и запах. А когда приходило время заступать на пост, он не оставлял дочь одну.

Он собственноручно изготовил привязь из тончайшей золотистой кожи, оббитой мягким мехом. Закрепив её на груди, он усаживал туда малышку, и она, пригревшись, засыпала под мерный стук его сердца.

Верхом на своем звере, Гулльтоппре, он патрулировал стены Асгарда. Ветер развевал его плащ, а маленькая девочка, пристегнутая к отцу, смотрела на золотые башни города своими невероятными глазами.

Однажды на мосту Биврест их встретил Один. Рядом с ним шел Бальдур, дерганый и раздраженный.

– Ты превратил службу в балаган, Хеймдалль, – произнес Один, глядя на младенца. – Страж богов с ребенком на груди? Это жалко.

– Она видит больше, чем вы все вместе взятые, – спокойно ответил Хеймдалль, погладив Гулльтоппра по гриве. – Она спокойна, потому что знает: пока я жив, ни одна тварь не коснется этих стен.

– Дай мне её, – вдруг сказал Бальдур, протягивая руки. – Я хочу проверить, чувствует ли она боль так же, как я ничего не чувствую.

Хеймдалль мгновенно обнажил меч. Острие коснулось горла Бальдура раньше, чем тот успел моргнуть.

– Еще один шаг, Бальдур, и я найду способ сделать твое бессмертие очень неудобным, – прошипел Хеймдалль.

– Довольно! – рявкнул Один. – Хеймдалль, ко мне прибыли гости. Кратос и его малец. Они внизу, у ворот. Иди и делай свою работу. И убери это... создание с глаз моих.

Хеймдалль убрал меч, но в его взгляде читалось презрение. Он развернул зверя и направился к воротам.

Там, у подножия великого лифта, стояли двое. Высокий, покрытый шрамами спартанец с топором за спиной и подросток с луком. Локи.

Хеймдалль спрыгнул с Гулльтоппра, придерживая рукой сверток на груди. Малышка проснулась и издала тихий звук, похожий на воркование.

Локи, чей слух и зрение были обострены, уставился на Хеймдалля.

– Это... это ребенок? – парень не скрывал удивления. – У тебя есть ребенок?

– Тебя это не касается, щенок, – Хеймдалль сощурился, читая мысли мальчика. – Ты пришел сюда с ложью в сердце и страхом в душе. Как и твой отец.

Кратос молчал. Его тяжелый взгляд переместился с лица Хеймдалля на маленькую головку, видневшуюся из-под меховой накидки. Он видел многих отцов и многих воинов, но такая яростная, почти животная защита своего потомства вызвала у него невольное уважение.

– Она чиста, – внезапно сказал Кратос. Его голос был подобен грому в горах.

Хеймдалль замер. Он не ожидал услышать это от убийцы богов.

– Она — единственное чистое существо в этом прогнившем месте, – ответил Хеймдалль чуть тише. – Поэтому не делай ничего глупого, спартанец. Я вижу твои намерения. Если из-за твоих действий хоть один камень упадет рядом с ней...

– Я здесь не ради детей, – отрезал Кратос.

В этот момент девочка потянулась ручкой к светящемуся амулету на шее отца. Её фиолетовые глаза вспыхнули ярче. Локи сделал шаг вперед, завороженный этим светом.

– Она видит Биврест? – прошептал он. – Я чувствую магию... она как будто сама часть этого моста.

– Она и есть мост, – Хеймдалль прикрыл дочь краем плаща. – Мой мост к чему-то, что стоит того, чтобы жить. А теперь идите. Один ждет вас. И молитесь, чтобы я не нашел повода остановить вас на обратном пути.

Когда гости ушли, Хеймдалль остался один на стене. Эйра, богиня врачевания, подошла к нему позже, когда солнце Асгарда начало клониться к закату. Она была единственной, кому он позволял осматривать ребенка.

– Она растет слишком быстро, Хеймдалль, – тихо сказала Эйра, проверяя пульс малышки. – В её жилах течет не просто кровь асов. Твоя сила и магия этого места... она будет великой.

– Она будет счастливой, – поправил её Хеймдалль. – Это всё, что имеет значение.

Он сел на край выступа, глядя на бескрайние просторы миров. Девочка в его руках уснула, доверчиво прижавшись щекой к его доспеху. Хеймдалль знал, что впереди война. Он знал, что Рагнарёк дышит им в спину. Но пока он чувствовал это маленькое тепло, пока видел отражение звезд в её фиолетовых глазах, страж Асгарда знал: он выжжет все девять миров дотла, если это потребуется, чтобы защитить свою маленькую богиню.

– Спи, маленькая Сигюн, – прошептал он, и это был единственный раз, когда его голос звучал по-настоящему нежно. – Твой отец видит всё. И никто не пройдет мимо него.