Хз

Пять тысяч шестьсот пятьдесят семь лет — срок, за который даже боги успевают устать от бесконечности. Хеймдалль, Страж Асгарда, видел всё. Он видел, как рождаются и гаснут звезды, как строятся великие чертоги и как рушатся миры. Он читал мысли каждого, кто приближался к нему, и эта вечная какофония чужих желаний, похоти, жадности и страха вызывала у него лишь глухое раздражение. Ему не нужны были пиры Тора, не нужны были интриги Одина. Он хотел чего-то своего. Кого-то, чьи мысли не были бы отравлены злобой. Маленький сверток жизни, который принадлежал бы только ему.

Один, узнав об этом, пришел в ярость. Всеотец расхаживал по тронному залу, постукивая Гунгниром о каменные плиты, и его единственный глаз полыхал холодным гневом.

– Ты мой Страж, Хеймдалль! – гремел он. – Твой взор должен быть обращен на Глиммерглейд и границы миров, а не на колыбель. Тебе не нужны пеленки, тебе нужна бдительность!

Хеймдалль лишь слегка склонил голову, его золотистые глаза светились спокойным упрямством. Он слышал мысли Одина — тот боялся, что преданность его лучшего слуги пошатнется. Но Хеймдалля не интересовало чужое одобрение.

Он нашел ту, что искал, среди смертных женщин, чья алчность была столь же велика, как и её красота. Сделка была простой: горы золота и драгоценностей Асгарда в обмен на ребенка. Женщина согласилась, не раздумывая. Для неё это был лишь способ обеспечить себе роскошную жизнь, для него — начало новой вечности.

Всю беременность Хеймдалль лично следил за ней. Он приносил ей лучшую дичь из лесов Ванахейма, редкие плоды и чистейшую воду. Он не доверял слугам. Его острый слух улавливал каждое сердцебиение плода, каждый его толчок. Он знал ритм этой маленькой жизни еще до того, как она увидела свет.

Роды были тяжелыми. Повитуха металась по комнате, вытирая пот со лба, и испуганно поглядывала на высокого, затянутого в броню бога, который стоял в тени, не сводя глаз с кровати.

– Господин, всё очень сложно... – прошептала она, когда часы ожидания превратились в вечность. – Малыш не хочет выходить. Мать слабеет.

Хеймдалль сделал шаг вперед, и воздух в комнате словно сгустился. Он не произнес ни слова, но его присутствие заставило всех замолчать. Он чувствовал борьбу внутри. Маленькая душа цеплялась за жизнь с яростью, достойной асов.

И вот, наконец, раздался крик. Тонкий, пронзительный, он перекрыл шум ветра за окном. Повитуха едва успела обернуть ребенка в мягкую ткань, как Хеймдалль протянул руки.

Он забрал её сразу. Девочка плакала, крошечные кулачки молотили воздух. На её маленькой головке виднелся светлый, почти белый пушок. Но когда она открыла глаза, Хеймдалль замер.

Её глаза не были обычными. В них переливался свет Бивреста — живой, пульсирующий радужный огонь, точно такой же, как у него самого.

– Эйра, – произнес он едва слышно. – Моя Эйра.

Первые месяцы после её рождения превратились для Асгарда в испытание. Хеймдалль заперся в своих покоях, никого не подпуская к дочери. Даже Один, чей гнев сменился холодным любопытством, не мог пройти мимо Стража. Хеймдалль видел намерения каждого на мили вокруг. Он знал, что Бальдр, чье безумие с каждым днем становилось всё очевиднее, может причинить ей вред просто ради забавы. Он знал, что Один видит в ней лишь очередной инструмент.

Когда Эйре исполнилось шесть месяцев, Хеймдалль вернулся к своим обязанностям на посту, но он не оставил её нянькам. Он не доверял никому.

Своими руками он смастерил из прочной кожи специальную привязь, украшенную рунами защиты. Усадив маленькую Эйру себе на грудь, он затянул ремни так, чтобы она была в полной безопасности, и взобрался на своего зверя, Гулльтопра.

Так они и патрулировали окрестности: суровый, облаченный в золотую броню Страж и крошечная девочка, которая с любопытством разглядывала мир радужными глазами, пуская пузыри и хватая отца за нагрудник.

– Видишь, Эйра? – Хеймдалль указывал рукой на горизонт, где облака окрашивались в пурпур. – Это всё лишь декорации. Единственное, что имеет значение — это то, что внутри.

Прошли годы. Эйра росла удивительно похожей на отца — не только внешне, но и характером. Тот же острый взгляд, та же гордая осанка и абсолютная нетерпимость к глупости. Она была единственным существом, к которому Хеймдалль проявлял нежность, хотя для всех остальных он оставался всё тем же высокомерным и холодным богом.

Однажды, когда Эйре было уже двенадцать, она тренировалась на заднем дворе с Труд, дочерью Тора. Девочки были неразлучны, несмотря на то, что их отцы часто обменивались колкостями.

– Давай, Эйра! – кричала Труд, замахиваясь тренировочным мечом. – Или ты только и умеешь, что прятаться за папиным плащом?

Эйра усмехнулась. Её глаза вспыхнули фиолетовым светом Бивреста. Она видела каждое движение Труд еще до того, как та его совершала. Легким движением она уклонилась и подставила подножку. Труд с грохотом повалилась в пыль.

– Ты слишком много шумишь, Труд, – заметила Эйра, поправляя светлую прядь волос. – Твои мысли такие громкие, что у меня голова начинает болеть.

– Эй! Это нечестно! – Труд поднялась, отряхивая штаны. – Ты читаешь мои движения!

– Я читаю твою суть, – раздался холодный голос сверху.

Хеймдалль стоял на балконе, скрестив руки на груди. Он спрыгнул вниз, приземлившись совершенно бесшумно.

– Эйра, локоть выше при защите, – сухо сказал он, подходя к дочери. Он поправил её стойку, его пальцы на мгновение задержались на её плече — жест, полный скрытой любви. – Труд, твой отец ищет тебя. Он опять перебрал эля и пытается доказать козлам, что он быстрее них.

Труд вздохнула и, помахав подруге, убежала. Эйра повернулась к отцу.

– Дедушка Один снова спрашивал о моих успехах, – сказала она, и её голос стал серьезным. – Он хочет, чтобы я пришла в Хладвир.

Хеймдалль нахмурился. Его глаза опасно блеснули.

– Ты никуда не пойдешь без меня, – отрезал он. – Один и Бальдр... они не в себе, Эйра. Их разум — это лабиринт из гнили и жажды власти. Ты — не их слуга. Ты — моя дочь.

– Я знаю, отец, – она подошла ближе и обняла его за пояс, уткнувшись лицом в холодный металл брони. – Я чувствую твой страх за меня. Он такой... теплый.

Хеймдалль вздрогнул. Он ненавидел, когда кто-то читал его, но Эйра была исключением. Он положил ладонь ей на затылок.

– Мир становится опасным, – прошептал он. – Фимбулвинтер близко. Я не позволю им втянуть тебя в их безумие.

В этот момент на тренировочную площадку ввалился Тор, пошатываясь и громко хохоча. За ним шел Бальдр, чей взгляд был пустым и блуждающим.

– О, посмотрите-ка! – проревел Тор, хлопая Хеймдалля по плечу так, что любой другой бы рухнул. – Наш Страж снова воркует со своим птенцом! Хеймдалль, дай девчонке вздохнуть, она же скоро станет такой же занудой, как и ты!

– Оставь их, Тор, – пропел Бальдр, подходя к Эйре слишком близко. – Она такая... чистая. Интересно, чувствует ли она боль так же, как я её не чувствую?

Эйра инстинктивно отпрянула, её глаза стали ярко-белыми. Хеймдалль мгновенно оказался между дочерью и Бальдром, его рука легла на рукоять меча.

– Еще один шаг, Бальдр, и я покажу тебе, что такое боль, даже если твое тело её не воспринимает, – процедил Хеймдалль. – Твой разум всё еще уязвим.

Бальдр расхохотался, этот смех был лишен всякого веселья.

– Ты такой серьезный. Один хочет видеть девчонку. Он говорит, у неё есть дар, превосходящий твой.

– Она не вещь, которую можно использовать, – голос Хеймдалля вибрировал от ярости. – Уходите. Оба.

Тор, заметив, что обстановка накаляется, примирительно поднял руки.

– Ладно, ладно. Пойдем, Бальдр. Нам еще нужно проверить, не закончился ли мед в чертогах.

Когда они ушли, Хеймдалль долго смотрел им вслед. Он чувствовал, как внутри него закипает тревога. Один не отступит. Для Всеотца всё в этом мире было лишь фигурами на шахматной доске, и Эйра стала слишком ценной фигурой.

– Папа? – тихо позвала Эйра.

Он обернулся. Она смотрела на него своими невероятными глазами, и в них он видел отражение самого себя — только без той горечи, которую накопил за тысячи лет.

– Иди в дом, – сказал он мягче. – Завтра мы отправимся к границам Йотунхейма. Подальше от этого места.

– Ты защитишь меня? – спросила она, хотя уже знала ответ.

Хеймдалль подошел к ней и взял её лицо в свои ладони.

– Я видел конец этого мира, Эйра. Я видел, как рушатся горы и закипают океаны. И во всех этих видениях я стоял перед тобой. Ты — единственное, ради чего этот мир стоит того, чтобы его охранять.

Эйра улыбнулась, и эта улыбка была ярче любого солнца Асгарда. Хеймдалль знал, что Один будет в ярости, что Бальдр может попытаться напасть, что Рагнарёк неизбежен. Но пока она была рядом, пока он слышал её спокойное, чистое сердцебиение, он был готов бросить вызов даже самой судьбе.

Он был строгим отцом. Он требовал дисциплины, он заставлял её тренироваться до изнеможения, он не терпел слабости. Но в каждом его слове, в каждом взгляде была такая глубина любви, которую не смог бы понять ни один другой бог Асгарда. Потому что Хеймдалль видел правду. А правда заключалась в том, что его дочь была лучшей частью его самого.