Хз

Пять тысяч шестьсот пятьдесят семь лет — срок, за который даже боги начинают чувствовать на губах привкус пепла. Хеймдалль, Страж Асгарда, видел всё. Он читал мысли смертных и бессмертных, как открытые свитки; он слышал, как растет трава в Мидгарде и как бьются сердца у зверей в самых дальних уголках девяти миров. Мир стал для него предсказуемым, шумным и бесконечно скучным. Женщины, вино, битвы, золото — всё это было лишь мишурой, не способной заполнить ту странную, звенящую пустоту, что поселилась в его груди под золотым панцирем.

Ему не нужна была жена. Хеймдалль слишком хорошо знал изнанку чужих душ, чтобы впускать кого-то в свою жизнь на правах равного. Но он хотел наследника. Маленький сверток жизни, чьи мысли были бы чисты, чье будущее он мог бы вылепить собственными руками, оберегая его от безумия Одина и жестокости этого мира.

Один, чей единственный глаз видел лишь заговоры и грядущий Рагнарёк, пришел в ярость, узнав о желании своего верного стража.

– Ты — мои глаза и уши, Хеймдалль! – Громовой голос Всеотца сотрясал стены тронного зала. – Тебе не нужны пеленки и детский плач. Твой долг — Гьяллархорн и радужный мост. Ты хочешь променять вечность на заботу о слабом существе?

– Это существо будет моей кровью, Всеотец, – ледяным тоном ответил Хеймдалль, не отводя взгляда от Одина. – Моя верность непоколебима, но моя душа требует тишины, которую может дать только новая жизнь.

Один лишь сплюнул, проклиная упрямство своего слуги, но Хеймдалль уже принял решение. Он нашел ту, чье сердце было полно жадности, а чрево — здоровья. Смертная женщина из Ванахейма согласилась на сделку: она подарит ему дитя, а он осыплет её таким количеством золота и драгоценностей, что её род не будет знать нужды до скончания веков.

Всю беременность Хеймдалль был тенью, охранявшей её покой. Он сам приносил ей свежую дичь, лично проверял каждое подношение и следил, чтобы ни один сквозняк не коснулся её кожи. Он не доверял никому. Бальдур, чье безумие с каждым днем становилось всё очевиднее, часто кружил рядом, отпуская сальные шутки.

– Зачем тебе это, брат? – хохотал Бальдур, чьи глаза лихорадочно блестели. – Дети — это слабость. Они умирают, они предают. Хочешь, я избавлю тебя от этой обузы прямо сейчас?

Хеймдалль лишь крепче сжимал рукоять меча, и его взгляд, способный видеть сквозь время, заставлял Бальдура отступать с недовольным ворчанием.

Роды были долгими и мучительными. Хеймдалль не выходил из комнаты, игнорируя протесты повитух и гневные вызовы Одина. Он слышал каждый сбитый вздох роженицы, чувствовал её боль как свою. Эйра, богиня врачевания, хмурилась, вытирая пот со лба.

– Малыш не хочет выходить, Хеймдалль, – тихо сказала она, качая головой. – Всё слишком сложно. Девушка слабеет.

– Она должна жить, пока не родится ребенок, – отрезал он, хотя его пальцы мелко дрожали. – Сделай что угодно.

И вот, когда рассвет над Асгардом окрасил небо в нежно-розовый цвет, тишину прорезал первый, тонкий крик. Хеймдалль оказался рядом мгновенно. Он не взглянул на изможденную мать — его интересовал только сверток в руках Эйры.

– Девочка, – улыбнулась богиня, передавая ему ребенка.

Хеймдалль взял её на руки так осторожно, словно она была соткана из самого хрупкого льда Нифльхейма. На крошечной головке виднелся светлый, почти прозрачный пушок. Но когда малышка открыла глаза, Страж Асгарда замер. Её очи не были карими или голубыми — в них переливалось сияние Биврёста, живой, пульсирующий свет всех девяти миров.

– Моя маленькая Труд, – прошептал он, и в этот момент мир для него изменился навсегда.

Первый месяц Хеймдалль превратил свои покои в неприступную крепость. Он не подпускал к дочери никого, даже служанок. Он сам омывал её, сам следил за температурой воздуха, боясь, что любая зараза может коснуться этого совершенства. Его паранойя росла: в каждом шорохе за дверью ему слышались шаги Бальдура или коварный шепот Одина.

Но долг звал. Страж не мог вечно прятаться в покоях. Когда Труд исполнилось шесть месяцев, Хеймдалль принял решение, которое шокировало весь Асгард. Он не собирался оставлять её на попечение нянек.

Он собственноручно смастерил из мягчайшей кожи сложную привязь — надежную и удобную. Тщательно закрепив её на своей груди, он поместил туда дочь. Теперь, патрулируя окрестности на своем верном звере, Гулльтоппе, он чувствовал её теплое дыхание у себя под подбородком.

В тот день над Асгардом висел густой туман. Хеймдалль медленно ехал по краю обрыва, его глаза неустанно сканировали горизонт, а уши ловили малейший звук. Маленькая Труд, укутанная в мех северного волка, пускала пузыри и пыталась схватить отца за золотые наплечники.

– Тише, маленькая радужка, – негромко произнес он, и его голос, обычно резкий и высокомерный, звучал мягче шелка. – Мы просто смотрим, не идет ли кто-то потревожить наш покой.

Впереди на тропе показалась массивная фигура. Тор, бог грома, стоял, опершись на Мьёльнир. Его рыжая борода была в инее, а взгляд — непривычно задумчивым.

– Опять таскаешь её с собой? – пробасил Тор, подходя ближе. Гулльтопп недовольно фыркнул, но Хеймдалль успокоил зверя жестом.

– Я не доверяю нянькам, Тор. Ты это знаешь, – холодно ответил Хеймдалль. – В этом дворце слишком много тех, кто хотел бы использовать её против меня.

Тор неожиданно усмехнулся и протянул огромную, мозолистую ладонь, осторожно коснувшись крошечной ручки Труд. Девочка тут же ухватила его за палец, и великий громовержец замер, боясь пошевелиться.

– Она сильная, – заметил Тор с какой-то странной нежностью. – Глаза... как у тебя, только добрее. Моя дочь, Труд, уже подросла, но я помню, какими они бывают в этом возрасте. Маленькие воины.

– Она не будет воином, если я смогу этого избежать, – отрезал Хеймдалль, поправляя мех на ребенке. – Она будет просто... живой. Счастливой.

– В Асгарде? – Тор горько усмехнулся. – Здесь никто не бывает просто счастлив, Хеймдалль. Один уже спрашивал о ней. Спрашивал, когда она начнет проявлять силу. Он видит в ней инструмент.

Хеймдалль почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Его пальцы непроизвольно сжались на поводьях.

– Пусть только попробует прикоснуться к ней своим безумием, – прошипел Страж. – Я вижу каждое его движение прежде, чем он его совершит. Я не позволю ему сломать её так же, как он сломал Бальдура.

Тор вздохнул, его плечи тяжело опустились.

– Мы оба знаем, что Всеотец не принимает отказов. Будь осторожен, брат. Если тебе понадобится укрытие... или если Бальдур совсем слетит с катушек... приводи её к Сиф. Она присмотрит.

– Я сам присмотрю, – упрямо повторил Хеймдалль, но в его взгляде на секунду промелькнула благодарность.

Труд в его кожаной перевязи вдруг звонко рассмеялась, глядя на пролетающего мимо ворона Одина. Птица кружила низко, внимательно наблюдая за ребенком. Хеймдалль мгновенно выхватил кинжал и метнул его с хирургической точностью. Ворон едва успел увернуться, издав возмущенный крик.

– Передай старику, что в следующий раз я не промахнусь, – крикнул он вслед улетающей птице.

Тор лишь покачал качнул головой.

– Ты идешь против ветра, Хеймдалль. Но, видит Один, я тебя понимаю.

Когда Тор ушел, Хеймдалль продолжил свой путь. Он ехал вдоль радужного моста, и свет Биврёста отражался в глазах его дочери, создавая симфонию цветов. Он чувствовал её безмятежность, её абсолютное доверие. Для неё он не был высокомерным Стражем или цепным псом Одина. Для неё он был всем миром.

– Мы найдем способ, – прошептал он, прижимая ладонь к её спинке через мех и кожу. – Даже если мне придется сжечь этот мост и все девять миров, ты будешь в безопасности.

В этот момент Хеймдалль, видевший будущее на века вперед, впервые не хотел знать, что будет завтра. Он просто хотел, чтобы этот миг, наполненный запахом младенца и холодным ветром Асгарда, длился вечно. Его личная вечность теперь измерялась не столетиями, а ударами этого крошечного сердца, бьющегося в унисон с его собственным.