Хз

Стены Асгарда издавна привыкли к лязгу оружия, грому молота Тора и ледяному спокойствию Всеотца, но они никогда не видели Хеймдалля таким. Страж богов, чьи глаза видели всё на свете, чьи уши слышали падение листа в Мидгарде, теперь был сосредоточен лишь на одном звуке — тяжелом, прерывистом дыхании женщины в маленькой, скрытой от посторонних глаз комнате.

Хеймдалль мерил шагами узкий коридор, и его обычно невозмутимое лицо искажала гримаса, которую никто в Асгарде не решился бы назвать страхом, но это был именно он. Первобытный, жгучий ужас. За дверью решалась судьба того единственного, что он по-настоящему захотел за пять с лишним тысяч лет своей жизни.

– Она слабеет, господин, – голос служанки, вышедшей из комнаты, дрожал. – Малыш не хочет выходить. Мы делаем всё, что можем, но...

Хеймдалль не дослушал. Он оттолкнул женщину и вошел внутрь. Золото и драгоценности, обещанные наемной матери, горой лежали в углу — блестящий мусор, который ничего не значил в сравнении с тишиной, нависшей над кроватью. Он подошел к роженице, чье лицо было белее снега Хельхейма, и положил руку ей на лоб. Его дар, его проклятие — чувствовать чужие намерения и мысли — сейчас работало против него, обрушивая на него волны боли и изнеможения этой женщины.

– Ты родишь её, – прошептал он, и в его голосе не было привычного высокомерия, лишь отчаянная мольба. – Ты должна.

Прошли часы, которые показались Хеймдаллю вечностью. Когда первый крик — тонкий, пронзительный, словно звон разбитого хрусталя — разрезал воздух, мир для Стража Асгарда перевернулся. Служанка хотела омыть ребенка, но Хеймдалль буквально вырвал сверток из её рук.

Он замер, глядя на крохотное существо. На голове девочки был мягкий светлый пушок, похожий на одуванчик, а когда её веки дрогнули и приоткрылись, Хеймдалль едва не выронил её от изумления. На него смотрели не просто глаза — в них переливалось сияние Биврёста, чистое, магическое пламя радужного моста.

– Эйра... – выдохнул он, давая ей имя. – Моя маленькая Эйра.

Первый месяц стал для Асгарда временем странных перемен. Хеймдалль, который всегда был на виду у Одина, практически исчез. Он заперся в своих покоях, превратив их в неприступную крепость. Даже сам Всеотец, чей гнев поначалу был страшен, не решался выломать дверь, за которой Страж баюкал свое сокровище.

– Ты сходишь с ума, Хеймдалль! – Один стоял перед закрытыми дверями, его единственный глаз сверкал яростью. – Мне нужен мой дозорный, а не нянька с грязными пеленками! Ты — мой меч и мои глаза, а не кормилица для полукровки!

– Она не полукровка, она — моя кровь, – донесся из-за двери холодный, решительный голос. – И если ты хочешь, чтобы я продолжал охранять твой покой, наберись терпения, Один. Я выйду, когда буду уверен, что она в безопасности.

Хеймдалль не доверял никому. Он видел жадность в мыслях служанок, видел безумие в глазах Бальдра, который насмехался над его «отцовством», и видел скрытую угрозу в холодном расчете Одина. Он сам готовил еду, сам менял ткани, сам пел ей тихие песни на древних языках, которые помнил лишь он один.

Шесть месяцев спустя Асгард наконец увидел свою новую жительницу. Но это было не то явление, которого ожидали боги.

Хеймдалль стоял на смотровой площадке у края Биврёста. На его груди, притянутая сложной системой кожаных ремней, которые он смастерил собственноручно, сидела маленькая Эйра. Она была одета в тончайшую кожу и мех, а её глаза-сапфиры с интересом наблюдали за тем, как искрится энергия моста.

Гуллтопр, верный зверь Хеймдалля, нетерпеливо переступал лапами. Страж легко вскочил в седло, придерживая рукой голову дочери, чтобы та не дернулась при резком движении.

– Ну что, маленькая искра, – прошептал он ей на ухо, и его лицо озарилось редкой, почти пугающей своей нежностью улыбкой. – Посмотрим, что творится в этих жалких мирах сегодня?

В этот момент на площадке появился Тор. Громовержец выглядел хмурым, его тяжелые шаги заставляли камни вибрировать. Он остановился в нескольких шагах, глядя на Хеймдалля и ребенка.

– Один рвет и мечет, – пробасил Тор, почесывая бороду. – Говорит, ты превратил службу в прогулку по саду.

Хеймдалль обернулся, его взгляд мгновенно стал колючим.

– Пусть рвет. Эйра не останется с няньками, которые думают лишь о том, как украсть золотую ложку. Она будет там, где я. Всегда.

Тор подошел ближе. Его огромная рука потянулась к девочке, и Хеймдалль инстинктивно напрягся, его рука легла на рукоять меча. Но Тор лишь осторожно коснулся пальцем крохотной ручки Эйры. Девочка схватила его за указательный палец и звонко рассмеялась.

– Крепкая хватка, – Тор неожиданно усмехнулся, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. – Моя Труд в её возрасте тоже пыталась сломать мне пальцы. Слушай, Хеймдалль... если старик совсем взбесится, приводи её к Сиф. Она присмотрит. У нас в доме хотя бы не так воняет интригами, как в тронном зале.

– Я подумаю об этом, Тор, – смягчился Хеймдалль, хотя в глубине души знал, что не оставит её ни на секунду. – Но пока что её место здесь. Со мной.

Тор кивнул и, развернувшись, побрел прочь, бормоча что-то о том, что Асгард окончательно превратился в ясли.

Вечером того же дня, когда золотое солнце Глэдсхейма начало клониться к закату, на смотровую площадку вышел Бальдр. Его походка была небрежной, а на губах играла та самая безумная улыбка, которая заставляла даже асов чувствовать себя неуютно.

– О, посмотрите-ка на него! – воскликнул Бальдр, раскинув руки. – Великий Страж, Око Асгарда... с пупсом на пузе. Хеймдалль, ты хоть понимаешь, как жалко это выглядит? Ты пахнешь не кровью врагов, а детской присыпкой.

Хеймдалль даже не повернул головы. Он продолжал смотреть вдаль, на туманные очертания Мидгарда.

– Тебе не понять этого, Бальдр. Ты ничего не чувствуешь. Ни боли, ни любви. Ты — пустая оболочка. А она... она чувствует всё.

Бальдр резко сократил дистанцию, его лицо оказалось в дюйме от лица Хеймдалля.

– А если я захочу проверить, насколько она хрупкая? – прошипел он. – Что, если я решу, что этот эксперимент Одину больше не интересен?

В ту же секунду Хеймдалль выхватил меч, приставив кончик лезвия к горлу Бальдра. Эйра в своей привязи даже не вскрикнула — она лишь внимательно смотрела на Бальдра своими светящимися глазами, и тому на мгновение показалось, что она видит его насквозь.

– Если ты хотя бы посмотришь в её сторону с дурным умыслом, Бальдр, – голос Хеймдалля был тихим, как шелест смерти, – я найду способ заставить тебя страдать, несмотря на твое благословение. Я вырву твои мысли и превращу твою вечность в бесконечный кошмар. Уходи.

Бальдр расхохотался, но в этом смехе не было прежней уверенности. Он отступил, бросив последний взгляд на ребенка.

– Ты стал слабым, Хеймдалль. У тебя появилось уязвимое место. Один этого не простит.

Когда Бальдр ушел, Хеймдалль почувствовал, как Эйра заворочалась в своих ремнях. Он ослабил крепление и взял её на руки, прижимая к своим доспехам. Девочка прижалась щекой к холодному металлу и мгновенно уснула, убаюканная мерным биением его сердца.

Хеймдалль посмотрел на звезды. Он знал, что Один прав в одном — мир катится к Рагнарёку. Но теперь у него была причина сражаться не за трон и не за пророчества. Он будет сражаться за этот маленький светлый пушок на голове и за глаза, в которых отражается вся магия девяти миров.

– Ты никогда не будешь одна, – прошептал он в ночную прохладу. – Я — твой щит. Я — твой меч. И пусть весь Асгард падет, ты будешь жить.

Гуллтопр издал тихий рык, словно соглашаясь со своим хозяином. Страж богов сел на край выступа, не снимая руки с колыбели из кожи и стали, и впервые за пять тысяч лет его взор был обращен не вовне, на врагов, а внутрь — туда, где рождалось новое, неведомое ему ранее чувство абсолютного, всепоглощающего покоя.