...

– Вот так всегда, – проводя Рин вглубь дома, шипела Мицуки, пока Кацуки с каким-то особенным остервенением швырял продукты в холодильник. – Приводишь в дом нормальную, симпатичную девочку, а ты ведешь себя как шипящая граната на кухне. Она ещё и племянница твоего Айзавы... А я-то думаю, чего он тебе оценки занижает, морда ты недовольная!

Кацуки хлопнул дверцей холодильника так, что стеклянные банки внутри жалобно зазвенели, рискуя превратиться в крошево.

– Ну и что?! – рявкнул он, оборачиваясь к матери. – Она тусуется возле класса иногда, и что с того? Не моя проблема, что ты её впустила и потащила в дом!

– «Иногда»? – Мицуки уперла руки в бока, и её выдох был похож на выброс перегретого пара. – Мне Каминари в магазине на прошлой неделе проболтался. Говорит, ты, когда она рядом, не взрываешь всё подряд каждые пять секунд. Для тебя это как тихий час в яслях. Что, язык проглотил?

Парень резко развернулся, его глаза горели, как подожженные запальные шнуры. Рин, стоявшая чуть поодаль у входа на кухню, невольно залюбовалась этой семейной идиллией в стиле «пороховой бочки». В доме её родителей тишина была гнетущей, стерильной, как в операционной. Здесь же жизнь била ключом — шумным, грубым, но настоящим.

– Не неси чушь, старая! – Кацуки ткнул пальцем в сторону Рин, даже не глядя на неё. – Она просто… не лезет. Не улыбается идиотски, не строит из себя героиню. И у неё мозги есть, в отличие от тех идиотов, с которыми я вынужден сидеть в одном кабинете.

Мицуки прищурилась, внимательно изучая сына. Его плечи были напряжены, челюсть сжата так, что желваки ходили ходуном, но это не был тот слепой гнев, который он обычно обрушивал на Деку. Это была оборона. Глухая, нелепая попытка выстроить стену там, где её уже начали подкапывать.

– А у неё дома что? – Мицуки вдруг понизила голос, резко сменив тему. – Она же с Айзавой живёт?

– Хз. Не спрашивал. Не моё дело, – буркнул Кацуки, отворачиваясь к раковине и включая воду на полную мощность. Но Рин заметила: пауза перед ответом была на секунду длиннее обычного. Он знал. Или догадывался.

– Хм, – протяжно произнесла Мицуки, переводя взгляд на гостью. – У неё глаза умные. И усталые. Видела я таких — те, кто слишком рано понял, что мир не собирается быть их другом. Тебе с ней спокойнее, Кацуки?

Парень промолчал, яростно скребя тарелку губкой так, будто хотел стереть с неё заводскую эмаль. Ответ пришел тихий, едва различимый за шумом воды и скрежетом керамики.

– Она не ждёт, что я буду другим. Не лепит на меня ярлыки. Вот и всё.

Мицуки улыбнулась уголком рта — это была редкая для неё улыбка, лишенная едкости. В ней проскользнуло нечто материнское, понимающее и чуть-чуть лукавое.

– Так, может, в следующий раз, когда она случайно окажется рядом, ты не будешь изображать взрывное устройство в режиме ожидания? Пригласи её нормально. Хм... Например, на семейный ужин в пятницу.

– Как будто она согласится после сегодняшнего дурдома! – огрызнулся Бакуго, но уже без настоящей злости.

– Попробуй, я сказала, – грозно парировала Мицуки, вытирая руки полотенцем. – А теперь живо за стол. Рин, милая, проходи, не стой на пороге. У нас тут шумно, но еда вкусная.

Вечер прошел странно. Рин ловила себя на мысли, что ей до безумия нравится наблюдать за тем, как Бакуго-старший — тихий и спокойный Масару — пытается лавировать между двумя эмоциональными вулканами. Это было похоже на танец на минном поле, но в этом танце была любовь. Истинная, неприкрытая, не требующая идеальных манер или юридического образования.

На следующий день в Академии UA воздух казался наэлектризованным. Рин, как обычно, сидела на подоконнике в коридоре неподалеку от кабинета 1-А, ожидая, пока дядя Шота закончит заполнять бесконечные отчеты. Она лениво пролистывала учебник по менеджменту, когда тень перегородила ей свет.

Кацуки остановился прямо перед ней, блокируя проход. Он не смотрел ей в глаза — его взгляд блуждал где-то в районе её плеча или стены за спиной. Пальцы парня слегка подрагивали, сжимаясь в кулаки в карманах форменных брюк.

– Ты в пятницу свободна? – выпалил он так резко, будто объявлял о начале войны.

Рин медленно подняла глаза от экрана телефона. Её зеленые глаза, обычно спокойные и чуть отстраненные, сейчас с интересом изучали его напряженную позу.

– Семейный ужин у Бакуго? – её голос остался ровным. – Звучит… интенсивно. Твоя мама меня не съест за то, что ты вчера недостаточно вежливо передал пакеты?

– Она не ест гостей. Обычно, – пробормотал он, и уголок его рта дернулся в почти неуловимой судороге. – Просто… приходи. Или не приходи. Всё равно.

Он уже собирался развернуться и уйти, но какая-то неведомая сила удерживала его на месте. Рин видела, как он борется с желанием просто сбежать.

– Дай номер, – наконец выдавил он, делая шаг назад. – Чтобы… детали прислать. Мать заставит адрес скинуть, хотя ты его и так знаешь.

– Да, конечно.

Рин протянула ему телефон, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Кацуки отдернул руку, словно обжегся, но номер сохранил. В этот момент прозвенел звонок, и они разошлись по разным сторонам, не сказав больше ни слова.

Весь урок математики Бакуго был подозрительно сосредоточен не на уравнениях, а на новом контакте в списке. Киришима, Каминари и Мина, сидевшие неподалеку, обменивались многозначительными взглядами и шепотками.

– Эй, Бакубро, это была племянница Айзавы-сенсея? – прошептал Киришима, наклоняясь к другу. – Вы что, свидание забили?

– Заткнись, Дерьмоволосый! – не оборачиваясь, прошипел Кацуки, но искры из его ладоней не посыпались. Это был знак. Плохой для его репутации «злого гения», но очень интересный для всех остальных.

Пятница наступила быстрее, чем Рин успела морально подготовиться. Ужин в доме Бакуго оказался именно таким, каким она его представляла: громким, хаотичным и невероятно живым. Мицуки то и дело отвешивала сыну подзатыльники за грубость, Масару пытался подкладывать Рин лучшие кусочки мяса, а сам Кацуки выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь землю, особенно когда мать достала старый фотоальбом.

– Смотри, Рин, тут ему пять, и он пытается взорвать песочницу, потому что замок получился «недостаточно величественным»! – хохотала Мицуки.

– Старая ведьма, убери это! – орал Кацуки, краснея до кончиков ушей.

Рин улыбалась, но внутри у неё что-то болезненно сжималось. Она смотрела на эти снимки — живые, нечеткие, запечатлевшие моменты истинного, нефильтрованного детства.

Когда вечер подошел к концу, Мицуки буквально вытолкнула сына за дверь вместе с Рин.

– Проводи её! И не вздумай хамить по дороге, а то домой не пущу! – донеслось им вдогонку.

Они шли в тишине. Улицы ночного города были залиты мягким светом фонарей, и редкие машины проносились мимо, обдавая их прохладным воздухом. Кацуки шел, засунув руки в карманы, и мучительно подбирал слова. Он был уверен, что этот вечер стал полным провалом. Весь этот ор, фотографии, дурацкие шутки матери… Он хотел извиниться, хотел сказать, чтобы она не принимала это близко к сердцу, но слова застревали в горле.

Он не сразу заметил, что ритм её шагов изменился. Кацуки повернул голову и замер, как будто наступил на активированную мину.

Рин плакала. Бесшумно, почти незаметно, если бы не блеск слез, катящихся по её щекам и отражающих свет уличных огней. Она даже не вытирала их, просто смотрела вперед пустым взглядом.

– Чего? – выдавил он, и его голос прозвучал куда хриплее и тише, чем обычно. – Что… там не так было? Мать довела? Я ей устрою...

Рин покачала головой, остановившись под старым кленом.

– У тебя есть альбом, – прошептала она. Её голос дрожал, но в нем не было злости. – С глупыми фотографиями. И мать, которая орёт, но… она здесь. Она показывает эти фото и злится, что ты надел кепку задом наперёд в шесть лет. Она помнит тебя любым.

Она обернулась к нему, и её зеленые глаза, влажные и пронзительные, приковали его к месту. Кацуки почувствовал себя так, словно его ударили под дых.

– У меня нет ни одной фотографии, где я просто дурачусь, Кацуки. Ни одной. Родители считали это «непродуктивным». Каждое фото — это отчет. Правильная осанка, правильная улыбка, диплом в руках. А дядя… он пытается, правда. Но он пришел в мою жизнь как спасатель, когда всё уже было сломано. Он не знает меня маленькой. Он знает меня только как проблему, которую нужно решать.

Она сделала шаг ближе, и Кацуки почувствовал запах дождя и чего-то сладкого, исходящий от неё.

– Дурацкие фото — это не ерунда, – продолжала она, и в её голосе появилась сталь. – Это доказательство. Доказательство того, что тебя любили даже глупым. Несовершенным. Что тебе разрешали просто быть ребенком, а не проектом на будущее.

Кацуки не знал, что делать. Его инстинкты вопили: «Взорви что-нибудь! Начни орать! Сделай так, чтобы эта тишина исчезла!». Но тело не слушалось. Его рука сама потянулась вперед — неуклюже, грубо, как он умел. Тыльной стороной ладони он коснулся её щеки, смахивая одинокую слезу. Её кожа была обжигающе горячей.

– Не реви, – резко бросил он, отводя взгляд в сторону ближайшего забора. Сердце в его груди колотилось так, будто он только что использовал «Гаубицу». – Это всё… просто картинки.

Он замолчал, понимая, насколько жалко это звучит. Рин шмыгнула носом, и этот звук заставил его сердце сжаться еще сильнее.

– Слушай сюда, – он снова посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул знакомый вызов. – Мы с этой дурацкой бандой… Киришимой и остальными идиотами… идем завтра в ТЦ. Приходи.

Рин удивленно моргнула, глядя на него снизу вверх.

– В ТЦ? С твоими друзьями?

– Да, – Кацуки почти прорычал это слово, борясь со смущением. – Будет столько кринжа, обещаю. Каминари обязательно сделает какую-нибудь тупость, Мина будет орать на весь фуд-корт, а я, скорее всего, кого-нибудь пришибу. Тебе точно хватит впечатлений на десять альбомов вперед. Просто… не сиди дома с этим своим хмурым дядькой.

Рин вдруг слабо улыбнулась. Это была первая настоящая улыбка, которую он видел на её лице — не вежливая маска, а крошечный лучик света сквозь тучи.

– Ты приглашаешь меня на свидание с участием всего твоего класса? – тихо спросила она.

– Это не свидание! – вспыхнул Бакуго, и на его ладонях заплясали крошечные оранжевые искры. – Это… терапия идиотизмом! Будешь или нет?

Рин вытерла остатки слез рукавом кофты и кивнула.

– Буду. Мне кажется, мне это действительно нужно.

Они дошли до дома Айзавы в относительной тишине, но эта тишина больше не была тяжелой. Когда Рин скрылась за дверью, Кацуки еще несколько минут стоял на тротуаре, глядя на свои пальцы, которыми он касался её щеки.

– Черт, – пробормотал он, разворачиваясь и направляясь к своему дому. – Только попробуй завтра не прийти, Аизава. Я тебя из-под земли достану.

Где-то в глубине души он понимал, что этот вечер изменил всё. И дело было не в фотографиях и не в ужине. Дело было в том, что в мире, полном героев и злодеев, он нашел человека, которому не нужно было объяснять, почему иногда хочется просто взорвать всё к чертовой матери. И, возможно, именно это и было началом чего-то гораздо более мощного, чем любой его взрыв.