хз

Вечерний город задыхался в липком мареве уходящего лета. Воздух казался густым, как кисель, и Вика, потирая шею под тяжелой копной рыжих волос, чувствовала, как футболка неприятно липнет к спине. Она сидела на парапете заброшенной стройки, свесив ноги вниз.

– Ты опять об этом думаешь? – Саня Варагушин, возвышавшийся над ней на добрых тридцать сантиметров, протянул ей банку холодной газировки.

Его светлые волосы были растрепаны, а голубые глаза в сумерках казались почти прозрачными. Саша был тем самым «кентом», с которым можно было молчать часами, и это молчание не тяготило.

– А о чем еще думать, Саш? – Вика приняла банку, прижав ее к горячей щеке. – Полгода прошло, а я всё жду, что Кирилл сейчас выйдет из-за угла и скажет, что это была тупая шутка.

– Он не выйдет, – отрезал Саша, но в его голосе не было грубости, только усталость. – Он не вывез. Ктатя была для него всем, а когда она ушла... ну, ты сама знаешь. Некоторые люди просто не умеют делиться собой по частям. Они отдают всё сразу, а когда их возвращают – внутри остается пустота.

Вика вздохнула, глядя на свои кроссовки. Рост в сто пятьдесят девять сантиметров всегда заставлял ее чувствовать себя маленькой, но сейчас, после смерти Кирилла, она чувствовала себя крошечной, почти невидимой.

– Ктатя винит себя, – прошептала Вика. – Я видела ее вчера. Она за эти месяцы еще сильнее вытянулась, плечи острые, глаза голубые, но пустые. Как будто она тоже часть себя там, на кладбище, оставила.

– Все мы там что-то оставили, – Саша спрыгнул с парапета и протянул ей руку. – Пойдем. Нас Маша ждала у «стекляшки». Сказала, будет с Ярославом.

Вика поморщилась. Отношения Маши Бевз и Ярослава Мухина были притчей во языцех всей их компании. Маша, миниатюрная, с дерзко выбритыми висками и вечно горящим взглядом карих глаз, была похожа на сжатую пружину. А Ярослав... Ярослав был проклятием их маленького городка.

Его «девственные усики», над которыми поначалу все подшучивали, со временем стали его фишкой. Темные волосы, карие глаза и какая-то необъяснимая, порочная харизма делали его объектом обожания всех: от тринадцатилетних девочек до парней, которые сами не понимали, почему их так тянет к Мухину.

– Они опять друг другу изменяют? – спросила Вика, спрыгивая на асфальт.

– А они когда-нибудь прекращали? – хмыкнул Саша. – Маша вчера гуляла с каким-то типом из параллельного, а Ярик... Ярик – это Ярик. Он как общая собственность.

У торгового центра, который все называли «стекляшкой», было людно. Маша Бевз сидела на скамейке, нервно постукивая по колену. Рядом с ней, развалившись, сидел Ярослав.

– О, явились, – Маша вскинула голову. – Где вас черти носили?

– Дышали воздухом, пока он бесплатный, – Саша кивнул Ярославу. – Привет, Мухин.

– Здорово, – Ярослав лениво улыбнулся, и Вика заметила, как Маша тут же сжала кулаки.

Отношения этой пары напоминали минное поле. Все знали, что Маша знает об изменах Ярослава, и все знали, что Ярослав знает о ее похождениях. Это была странная игра в разрушение, которую они оба, казалось, обожали.

– Слышали новости? – Маша резко перевела тему, ее карие глаза недобро блеснули. – Аня опять устроила сцену в парке.

– Из-за Кати? – Вика присела на край скамейки.

– Из-за Миланы, – Маша фыркнула. – Наша святая троица скоро друг друга перегрызет. Аня думала, что каре красного цвета – это их с Миланой личная фишка, символ их «особой связи», а Катя просто стоит посередине и не может выбрать, кто ей дороже.

В этот момент со стороны аллеи показались трое. Аня, пятнадцатилетняя девочка с ярко-красным каре, шла чуть впереди, ее лицо было бледным, а темные глаза метали молнии. Следом за ней шла Катя – высокая, кудрявая, с мягкими чертами лица, которые сейчас казались застывшими. Замыкала шествие Милана. У нее было такое же красное каре, как у Аня, и пронзительно-голубые глаза, в которых читалось неприкрытое торжество.

– О, весь цирк в сборе! – крикнула Маша, не скрывая сарказма.

Аня остановилась, тяжело дыша. Ее рост в сто шестьдесят пять сантиметров делал ее ниже обеих «соперниц», но ярости в ней хватило бы на десятерых.

– Заткнись, Бевз, – бросила Аня, не оборачиваясь. – Катя, я жду ответа. Или она, или я. Я больше не собираюсь делить тебя с ней.

Катя остановилась, поправляя свои темные кудри. Она была одного роста с Миланой – обе по сто семьдесят сантиметров, и это создавало странную симметрию, когда они стояли рядом.

– Аня, ты ведешь себя как ребенок, – тихо сказала Катя. – Мы же договорились, что нам всем хорошо вместе. Зачем эти ультиматумы?

– Потому что мне не хорошо! – Аня сорвалась на крик. – Мне не хорошо, когда ты целуешь ее теми же губами, которыми только что клялась мне в любви! Мне не хорошо, что она копирует меня, даже цвет волос украла!

Милана сделала шаг вперед, ее голубые глаза сузились.

– Я ничего не крала, Анечка. Просто красный мне идет больше. И Катя это знает, правда, Кать?

Милана провела ладонью по плечу Кати, и Аня буквально задохнулась от возмущения.

– Вы все психи, – подал голос Ярослав, с интересом наблюдая за сценой. – Может, просто устроим групповуху и успокоимся?

Маша с размаху ударила его по плечу.

– Завали, Ярик. Не все такие шлюхи, как ты.

– Но ты же со мной, – он перехватил ее руку и притянул к себе, впиваясь в губы грубым, собственническим поцелуем.

Маша сначала дернулась, но через секунду уже отвечала ему с той же неистовой злостью. Вика отвернулась. Ей стало тошно.

– Где Ктатя? – спросила Вика у пустоты, но ей ответил Саша.

– Она не придет. Она теперь вообще редко выходит. С тех пор, как Кирилл... ну, ты поняла. Она говорит, что видит его в толпе. Каждого высокого темноволосого парня принимает за него.

– Кирилл был моим другом, – тихо сказала Аня, внезапно остыв. Ее гнев сменился какой-то детской обидой. – Он был единственным нормальным. А вы... вы все просто ломаете друг друга.

– А ты? – Милана усмехнулась. – Ты не ломаешь Катю своими истериками? Ты же знаешь, что она не может выбрать. Она любит твою преданность и мою... смелость.

– Это не любовь, – Вика встала, ее рыжие волосы полыхнули в свете фонарей. – Это просто страх остаться в одиночестве. Кирилл тоже боялся. Он думал, что без Ктати его не существует. И в итоге его действительно не стало.

Наступила тишина. Даже Маша с Ярославом оторвались друг от друга. Имя Кирилла всегда действовало как холодный душ. Его смерть была той точкой, после которой их компания окончательно развалилась на осколки, которые теперь только ранили друг друга.

– Я пойду, – сказала Аня, вытирая глаза рукавом толстовки. – Катя, не приходи сегодня. И завтра тоже.

– Аня, подожди! – Катя сделала шаг за ней, но Милана удержала ее за локоть.

– Дай ей остыть. Пойдем лучше ко мне.

Вика смотрела, как Аня уходит в темноту парка – маленькая фигурка с красными волосами, ставшая жертвой чужой нерешительности.

– Пойдем и мы? – Саша тронул Вику за плечо. – Провожу тебя.

– Знаешь, Саш, – Вика посмотрела на него снизу вверх. – Я иногда завидую тебе. Ты такой спокойный. Тебя как будто не задевает весь этот хаос.

Саша Варагушин горько усмехнулся, глядя вдаль своими голубыми глазами.

– Задевает, Вик. Просто я знаю, что если я тоже начну кричать, нас совсем накроет. Кто-то же должен оставаться берегом, пока вы все тонете в своих драмах.

Они пошли прочь от «стекляшки», мимо Ярослава, который уже что-то шептал на ухо Маше, заставляя ее смеяться тем самым нервным смехом, за которым скрывались слезы. Мимо Кати и Миланы, которые стояли, прижавшись друг к другу, но смотрели в разные стороны.

Этот город был слишком мал для их чувств, и слишком велик для их одиночества. И где-то в этой темноте, в пустой квартире, Ктатя снова смотрела на старую фотографию, где Кирилл улыбался, еще не зная, что любовь может быть смертельным приговором.

– Завтра будет легче? – спросила Вика, когда они подошли к ее подъезду.

– Нет, – честно ответил Саша. – Но завтра мы снова будем вместе. А это уже что-то.

Он развернулся и пошел к своему дому, его высокая фигура быстро растворилась в сумерках. Вика осталась стоять у двери, глядя на рыжую прядь, упавшую на лицо. Ей было семнадцать, и ей казалось, что она живет на руинах мира, который они сами же и взорвали.