Потому что это я

Тишина в огромном особняке Чон Чонгука всегда была тяжелой, почти осязаемой. Она не приносила покоя, она давила на плечи, заставляя восемнадцатилетнего Чимина сжиматься в комок каждый раз, когда внизу хлопала входная дверь.

Чимин сидел на краю огромной кровати в спальне, которая больше напоминала музейный экспонат, чем жилую комнату. Его пальцы дрожали, перебирая край шелкового покрывала. Родители продали его. Это слово «сделка» звучало из уст отца так обыденно, словно речь шла о поставке текстиля или покупке новых акций. «Чонгук — надежный партнер, Чимин-и. Он обеспечит твое будущее. А ты обеспечишь процветание нашей семьи».

Они даже не посмотрели ему в глаза, когда подписывали брачный контракт.

Послышались тяжелые шаги. Ритмичные, уверенные, безжалостные. Чимин затаил дыхание, чувствуя, как внутри всё леденеет. Запах дорогого парфюма, терпкого табака и подавляющего альфа-фермона просочился в комнату еще до того, как дверь распахнулась.

Чон Чонгук вошел, не снимая пиджака. Ему было тридцать пять, и каждый год его жизни, казалось, был высечен из гранита. Жесткие черты лица, холодный взгляд темных глаз и аура силы, которая душила любого, кто оказывался рядом.

– Почему ты до сих пор не переоделся к ужину? – Голос Чонгука прозвучал низко, вибрируя в груди Чимина болезненным резонансом.

– Я... я просто задумался, – прошептал омега, не поднимая головы. Его голос сорвался.

Чонгук подошел ближе. Его тень накрыла хрупкую фигуру Чимина. Альфа протянул руку и грубо схватил парня за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Чимин вздрогнул, в его глазах заблестели слезы.

– Твои думы меня не интересуют, – отрезал Чонгук, усиливая хватку. – Ты здесь для того, чтобы соответствовать статусу моей жены. Ты выглядишь жалко. Опять плакал?

– Пожалуйста, господин Чон... мне страшно, – Чимин попытался отстраниться, но пальцы альфы впились в нежную кожу еще сильнее.

– Страшно? – Чонгук усмехнулся, и эта усмешка не сулила ничего хорошего. – Ты еще не знаешь, что такое настоящий страх. Твои родители взяли у меня огромную сумму. Ты — товар, Чимин. А с товаром я обращаюсь так, как посчитаю нужным.

Чонгук резко оттолкнул его. Чимин не удержал равновесия и упал на ковер, больно ударившись локтем. Он ожидал, что на этом всё закончится, что альфа просто уйдет, как делал это раньше, оставляя его в одиночестве. Но сегодня в глазах Чонгука горел иной огонь — темный, разрушительный.

– Встань, – приказал он.

Чимин медленно поднялся, всхлипывая. Его трясло.

– Сними рубашку.

– Что? Зачем? – Омега в ужасе прижал руки к груди.

– Я не привык повторять дважды, – Чонгук начал медленно расстегивать кожаный ремень на своих брюках. Звук выходящей из пряжки кожи прозвучал в тишине комнаты как выстрел. – Ты сегодня вел себя неподобающе на приеме. Ты посмел заговорить с тем омегой из охраны без моего разрешения. Ты улыбался ему.

– Он просто помог мне найти выход в сад! – Чимин забился в угол, чувствуя, как паника затапливает сознание. – Я клянусь, я ничего...

– Молчать!

Удар ремнем пришелся по бедрам, заставляя Чимина вскрикнуть от неожиданной, обжигающей боли. Он упал на колени, закрывая голову руками.

– Ты принадлежишь мне, – процедил Чонгук, нанося следующий удар, на этот раз по спине. Тонкая ткань домашней рубашки не защищала. – Каждая твоя клетка, каждый вздох. Если я увижу, что ты смотришь на кого-то еще, я уничтожу и его, и тебя.

– Простите... пожалуйста, господин Чон, простите! – Чимин рыдал, задыхаясь от боли и унижения.

Но Чонгук словно не слышал. Гнев, копившийся в нем годами, подпитываемый властью и безнаказанностью, выплескивался на это хрупкое создание. Он бил методично, жестоко, игнорируя мольбы. Для него это был способ утвердить свою власть, сломать волю, которая, как ему казалось, еще теплилась в этом мальчишке.

Когда Чимин перестал кричать и лишь тихо скулил, уткнувшись лицом в ворс ковра, Чонгук остановился. Он тяжело дышал. Вид израненного, дрожащего тела омеги вызвал в нем странную смесь отвращения к самому себе и дикого, первобытного возбуждения.

Он отбросил ремень в сторону и опустился на пол рядом с Чимином. Грубо перевернув его на спину, Чонгук навис сверху.

– Нет... – едва слышно выдохнул Чимин. Его глаза были расширены от ужаса, зрачки затопили радужку. – Пожалуйста, не надо... мне больно...

– Тебе будет еще больнее, если не замолчишь, – прошептал Чонгук прямо ему в губы.

В ту ночь в спальне не было любви. Было только насилие, продиктованное желанием обладать и подчинять. Чонгук брал его жестко, не считаясь с тем, что Чимин был девственником, не обращая внимания на кровь и слезы. Он вбивался в него, словно пытаясь оставить клеймо на самой душе омеги. Чимин в какой-то момент просто отключился, его сознание милосердно спряталось в темноте, не в силах выносить реальность.

Прошли недели. Жизнь в доме превратилась в бесконечный цикл боли и страха. Родители Чимина звонили раз в неделю, спрашивали, всё ли в порядке с «инвестициями», и вешали трубку, не желая слушать тихий, надтреснутый голос сына.

Чонгук не менялся. Он мог быть пугающе спокойным за завтраком, а вечером превращаться в монстра. Но однажды что-то надломилось.

Это случилось дождливым вечером, когда Чонгук вернулся домой раньше обычного. Он зашел в спальню и увидел Чимина у окна. Омега был настолько худым, что казался почти прозрачным. Он не заметил вошедшего альфу, глядя на капли дождя, стекающие по стеклу.

– Чимин, – позвал Чонгук.

Парень вздрогнул так сильно, что едва не упал. Он мгновенно принял позу подчинения, склонив голову и пряча руки за спину.

– Да, господин Чон.

Чонгук подошел ближе и замер. Чимин не смотрел на него. Он вообще больше ни на что не смотрел с интересом. В его глазах была пустота. Та самая пустота, которую Чонгук видел в зеркале много лет назад, когда его собственный отец учил его «быть мужчиной» с помощью кулаков.

Альфа протянул руку, чтобы коснуться волос омеги, но Чимин инстинктивно зажмурился и сжался, ожидая удара.

– Я не ударил тебя, – тихо сказал Чонгук. Его рука зависла в воздухе.

– Простите, – прошептал Чимин. – Я... я постараюсь не мешаться.

Чонгук посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые душили, били и причиняли боль самому чистому существу, которое он когда-либо встречал. Внезапное осознание ударило его под дых. Он не воспитывал жену. Он уничтожал человека.

– Посмотри на меня, – попросил Чонгук. Впервые в его голосе не было приказа.

Чимин медленно поднял глаза. В них не было ненависти — только бесконечная, выжженная усталость.

– Ты боишься меня? – спросил альфа, хотя ответ был очевиден.

– Да, – честно ответил Чимин. Его голос дрожал. – Я всегда боюсь. Даже когда вас нет рядом, я боюсь вашего возвращения.

Чонгук почувствовал, как внутри что-то с треском лопнуло. Его «идеальный мир», построенный на силе и контроле, начал осыпаться пеплом. Он вспомнил каждую ночь, каждый удар ремнем, каждый раз, когда он брал Чимина силой, игнорируя его крики.

– Уходи, – вдруг сказал Чонгук.

– Что? – Чимин не поверил своим ушам.

– Уходи в свою комнату. И запри дверь. Я... я не трону тебя сегодня.

Чимин не заставил себя ждать. Он выскочил из комнаты, едва не споткнувшись.

Чонгук остался стоять у окна. Он смотрел на свое отражение в темном стекле и видел монстра. Он всегда считал, что он лучше своего отца, потому что он успешен и богат. Но на деле он оказался хуже. Он купил себе жизнь, чтобы разрушить чужую.

Следующие несколько дней Чонгук не прикасался к Чимину. Он наблюдал за ним издалека. Видел, как омега вздрагивает от каждого шороха, как он почти не ест, как прячет синяки под длинными рукавами свитеров.

Раскаяние пришло не сразу. Оно просачивалось в мысли медленно, как яд, отравляя его самодовольство. Каждую ночь, закрывая глаза, он слышал плач Чимина.

Однажды вечером Чонгук застал Чимина в библиотеке. Тот уснул прямо на полу, обняв старую книгу. На его лице, даже во сне, лежала тень страдания. Чонгук подошел и осторожно опустился на колено.

Он коснулся пальцами щеки омеги. Кожа была холодной.

Чимин открыл глаза и мгновенно вскочил, забиваясь между стеллажами.

– Простите! Я просто... я не хотел, я сейчас уйду!

– Стой, – Чонгук поднял руки ладонями вперед. – Стой, Чимин. Я не причиню тебе боли.

– Вы всегда так говорите, когда... когда злитесь, – Чимин прижал книгу к груди как щит.

– Я знаю. – Чонгук сглотнул ком в горле. – Я знаю, что я сделал. И я знаю, что «прости» здесь не поможет.

Он вытащил из кармана конверт и положил его на стол.

– Что это? – Чимин недоверчиво посмотрел на бумагу.

– Здесь документы. Я аннулировал наш брак. И там счет на твое имя. Денег хватит, чтобы ты мог уехать куда угодно, закончить учебу и никогда больше не видеть ни меня, ни своих родителей.

Чимин замер. Его губы дрогнули.

– Вы... вы отпускаете меня? Это шутка? Очередная игра?

– Нет, – Чонгук посмотрел ему прямо в глаза. Впервые в его взгляде была не сталь, а мольба. – Я — чудовище, Чимин. Я сломал тебя, и я не могу это исправить. Но я могу перестать это делать. Тебе нужно уйти, пока я снова не превратился в того, кем привык быть.

Чимин медленно подошел к столу, не сводя глаз с альфы. Он взял конверт. Его руки тряслись так сильно, что бумага шуршала.

– Почему сейчас? – спросил он шепотом.

– Потому что я увидел, что ты перестал бороться, – ответил Чонгук, и его голос надломился. – Ты стал похож на тень. А я... я не хочу быть тем, кто убил в тебе жизнь.

Чимин долго молчал. Он смотрел на Чонгука, и в этом взгляде что-то менялось. Страх никуда не ушел, он останется с ним на годы, возможно, на всю жизнь. Но сквозь него пробилось что-то похожее на жалость.

– Вы тоже сломлены, господин Чон, – тихо сказал Чимин. – Только вы ломаете других, чтобы не чувствовать свою собственную боль.

Чонгук ничего не ответил. Он просто отвернулся, не в силах выносить правду в словах восемнадцатилетнего мальчика.

– Машина ждет у ворот, – сказал он, глядя в стену. – Твои вещи уже собраны. Уходи.

Чимин не стал ждать. Он схватил конверт и почти побежал к выходу. У самой двери он остановился на секунду, оглянувшись на одинокую фигуру альфы в центре огромной, пустой библиотеки.

– Я надеюсь, вы когда-нибудь найдете покой, – бросил он и исчез за дверью.

Чонгук услышал, как взревел мотор машины, как зашуршал гравий под шинами, а затем наступила тишина. Та самая тишина, которую он так любил раньше.

Но теперь эта тишина была невыносимой. Она кричала о его преступлениях, о его жестокости и о том, что он остался совсем один в своем золотом склепе.

Он подошел к столу, где лежала книга, которую оставил Чимин. Это были стихи о весне. На одной из страниц остался засохший след от слезы.

Чонгук сел в кресло и закрыл лицо руками. Он дал ему свободу, но знал, что сам никогда не будет свободен от того, что совершил. Его раскаяние было запоздалым, его вина — бесконечной.

В ту ночь великий и ужасный Чон Чонгук впервые в жизни заплакал, понимая, что единственное хрупкое и чистое, что было в его жизни, он уничтожил собственными руками. И никакие деньги, никакая власть не могли вернуть тот свет, который он погасил в глазах маленького омеги.

Дождь за окном усилился, смывая следы машины на дороге, но он не мог смыть кровь и боль со стен этого дома. Чимин ушел, забрав с собой остатки человечности Чонгука, оставив его наедине с призраками его собственного гнева.