Борьба за жизнь

В поместье Ким царила удушающая тишина, прерываемая лишь сухим треском поленьев в камине и отдаленным воем ветра за высокими каменными стенами. В этой эпохе, где власть измерялась землями и количеством подчиненных душ, Ким Тэхён был неоспоримым богом своего удела. В свои тридцать пять он сочетал в себе ледяную жестокость воина и расчетливый ум стратега. Его боялись враги, его уважали союзники, и его ненавидели те, кто посмел встать у него на пути.

Но за тяжелыми дубовыми дверями его личных покоев этот зверь надевал иную маску.

Чон Чонгук сидел на краю огромной кровати, сложив руки на коленях. Его пальцы, тонкие и бледные, нервно перебирали шелк дорогого халата. В свои семнадцать он казался совсем ребенком — хрупким, испуганным и бесконечно одиноким в своей вечной темноте. Чонгук не видел золоченой лепнины на потолке, не видел тяжелых бархатных портьер цвета запекшейся крови. Его миром были звуки, запахи и прикосновения.

Скрип двери заставил его вздрогнуть. Тело непроизвольно сжалось, плечи поднялись к ушам.

– Это я, душа моя, – раздался низкий, бархатистый голос, который мог бы показаться ласковым любому, кто не знал истинной натуры Ким Тэхёна.

Тэхён подошел ближе, его тяжелые сапоги глухо стучали по ковру. Он остановился перед омегой, созерцая дело своих рук. На нежной шее Чонгука еще виднелись багровые следы пальцев, оставленные вчера в порыве «воспитательной» ярости, а под тонкой тканью рубашки скрывались полосы от кнута — результат того, что мальчик случайно разбил старинную вазу.

– Господин... – прошептал Чонгук, его голос дрожал. – Простите, я... я не слышал, как вы вошли.

Тэхён опустился на колено перед ним, коснувшись ладонью щеки омеги. Большой палец нежно огладил скулу, спускаясь к подбородку.

– Тебе не за что извиняться предо мной, Чонгук-и, – Тэхён притянул его к себе, заставляя омегу уткнуться носом в свое плечо. – Я просто соскучился. Ты ведь скучал по мне?

– Да, господин, – послушно ответил Чонгук, хотя внутри всё леденело от ужаса.

Он помнил, как час назад этот же голос отдавал приказ высечь конюха до смерти за оплошность. Он слышал крики несчастного из окна, пока Тэхён не заставил его закрыть уши и слушать только его сказки о прекрасном будущем. Тэхён был мастером манипуляций: он ломал Чонгука физически, а затем часами залечивал его раны, шепча, что никто в мире не полюбит его так сильно, как он. Что слепой и беспомощный омега никому больше не нужен.

– Ты сегодня бледный, – Тэхён отстранился, вглядываясь в пустые, подернутые дымкой глаза мальчика. – Тебя тошнит?

Чонгук замялся, закусив губу.

– Немного, господин. Наверное, я просто плохо спал.

Тэхён усмехнулся, и в этой усмешке не было тепла. Он приложил руку к животу Чонгука, едва заметно округлившемуся под слоями ткани.

– Или, возможно, наш наследник дает о себе знать? – Он надавил чуть сильнее, заставив омегу болезненно охнуть. – Ты должен беречь себя. Если с ребенком что-то случится по твоей неосторожности, я буду очень расстроен. А ты знаешь, что происходит, когда я расстроен.

Чонгук задрожал, вспоминая холодный подвал и тяжелый кожаный ремень.

– Я буду осторожен, клянусь, – он вцепился в рукав камзола Тэхёна. – Пожалуйста, не сердитесь. Я сделаю всё, что скажете.

– Хороший мальчик, – Тэхён поднялся и потянул его за собой. – Пойдем. Ужин уже подан. Я сам тебя накормлю.

Они вышли в обеденный зал. Тэхён вел его уверенно, но Чонгук всё равно спотыкался, дезориентированный в пространстве. Каждый раз, когда омега оступался, пальцы Тэхёна впивались в его локоть до синяков, хотя голос оставался спокойным: «Осторожнее, радость моя».

За столом Тэхён лично подносил ложку к губам Чонгука. Это выглядело как высшее проявление заботы, но для Чонгука это было актом полного подчинения. Он не имел права даже есть самостоятельно.

– Расскажи мне, о чем ты думал сегодня? – спросил Тэхён, вытирая каплю соуса с подбородка омеги.

– Я... я думал о саде, – тихо произнес Чонгук. – О том, как пахнут розы после дождя. Мне бы хотелось выйти на улицу.

Лицо Тэхёна мгновенно помрачнело. Он отложил приборы, и звук металла о фарфор прозвучал как выстрел.

– На улицу? – переспросил он вкрадчиво. – Ты хочешь, чтобы все видели твою беспомощность? Чтобы люди смеялись над тем, как ты тычешься в углы, словно слепой котенок?

– Нет, что вы... я просто...

– Я защищаю тебя, Гук-и, – перебил его альфа, поднимаясь и обходя стол. Он положил руки на плечи мальчика, сжимая их. – Мир жесток. Люди уродливы. Здесь, со мной, ты в безопасности. Тебе не нужно ничего, кроме этих стен и моей любви. Или ты мне не веришь?

– Верю, – выдохнул Чонгук, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Тогда почему ты просишь о том, что причинит тебе боль? – Тэхён наклонился к его уху. – Ты ведь помнишь, как наказали твоего слугу за то, что он вывел тебя на террасу без моего разрешения?

Чонгук всхлипнул. Он помнил. Кровь на камнях террасы не могли отмыть три дня.

– Простите меня, господин. Я больше не буду просить.

– Вот и славно, – Тэхён поцеловал его в макушку. – А теперь доедай. Тебе нужны силы. Завтра приедет лекарь, он проверит, как развивается плод. Если ты будешь капризничать, мне придется снова запереть тебя в темной комнате на неделю. Ты ведь этого не хочешь?

– Нет, пожалуйста, только не это, – Чонгук задрожал всем телом. Темнота для него была привычной, но одиночество в той холодной камере, где не было ни звука, ни тепла, сводило его с ума.

– Тогда улыбнись мне, – приказал Тэхён.

Чонгук растянул губы в жалкой, вымученной улыбке. Тэхён удовлетворенно хмыкнул. Он обожал эту власть — ломать волю, оставляя нетронутой внешнюю оболочку. Для него Чонгук был драгоценной птицей в золотой клетке, которой он время от времени вырывал перья, чтобы та не вздумала улететь.

После ужина Тэхён отвел его обратно в спальню. Он помог омеге раздеться, бережно снимая одежду, обнажая истерзанное тело. Тэхён проводил пальцами по шрамам на спине Чонгука, которые сам же и оставил неделю назад.

– Видишь, как они заживают? – прошептал он. – Я забочусь о тебе. Я мажу их лучшими мазями. Другой бы просто бросил тебя гнить в канаве после такой провинности.

– Спасибо, господин Ким, – прошептал Чонгук, прислонившись лбом к груди альфы.

В его измученном сознании реальность давно исказилась. Он ненавидел Тэхёна, он боялся его до судорог, но в то же время Тэхён был единственным, кто давал ему еду, кров и иллюзию того, что он кому-то нужен. Стокгольмский синдром пустил глубокие корни в его израненном сердце.

Тэхён уложил его в постель и накрыл тяжелым одеялом.

– Спи, маленькая омега. Завтра будет новый день. И если ты будешь послушным, я, возможно, позволю тебе посидеть у открытого окна.

– Правда? – в голосе Чонгука промелькнула искра надежды.

– Возможно, – Тэхён загадочно улыбнулся, уже зная, что завтра он найдет повод, чтобы наказать мальчика снова. Просто потому, что ему нравилось видеть, как надежда в этих незрячих глазах сменяется отчаянием.

Он вышел из комнаты, заперев дверь на два оборота ключа. В коридоре его ждал начальник стражи. Лицо Тэхёна мгновенно преобразилось — мягкость исчезла, уступив место ледяному высокомерию.

– Те двое, что пытались передать записку для омеги от его семьи... – Тэхён поправил манжеты. – Повесьте их на главной площади на рассвете. И проследите, чтобы их крики были слышны до самых покоев господина Чона. Пусть знает, что случается с теми, кто пытается украсть у меня то, что принадлежит мне по праву.

– Будет исполнено, господин.

Тэхён кивнул и направился в свой кабинет. Он был доволен. Его мир был в идеальном порядке: враги умирали, а его личная игрушка ждала его за дверью, беременная его наследником и полностью сломленная его «любовью».

В спальне Чонгук свернулся калачиком, обнимая подушку. Он прислушивался к завыванию ветра и плакал без звука, боясь, что даже его слезы могут быть расценены как неповиновение. Он не знал, какая сейчас эпоха и что происходит за стенами замка. Он знал только одно: темнота снаружи была ничем по сравнению с той темнотой, что поселилась в его душе рядом с именем Ким Тэхёна.

– Пожалуйста, пусть это закончится... – прошептал он в пустоту, зная, что его молитвы никогда не будут услышаны.

Ребенок внутри него толкнулся, и Чонгук в ужасе прижал руку к животу. Он уже любил это маленькое существо, но в то же время до смерти боялся его. Ведь этот ребенок станет еще одной цепью, которая навечно привяжет его к монстру, называющему себя его мужем.

Завтра наступит утро. Завтра будет новая порция фальшивой ласки и настоящей боли. И Чонгук, как и всегда, скажет «спасибо», потому что это единственный способ выжить в мире Ким Тэхёна.