Придумайте сами

В воздухе пахло старой хвоей и сырой землей. Здесь, на самой окраине заброшенного карьера, тишина казалась почти осязаемой, тягучей, как кисель. Вечерние сумерки медленно поглощали очертания деревьев, превращая их в причудливых чудовищ. Но настоящие чудовища сегодня не прятались в лесу — они стояли на краю обрыва, тяжело дыша и глядя вниз.

Женя вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже грязный развод. Ее светлые волосы растрепались, а в глазах, всегда светившихся добротой и радушием, теперь застыло странное, холодное спокойствие. Она обернулась к Алине, которая аккуратно поправляла рукава своего кашемирового пальто, словно ничего особенного не произошло.

– Знаешь, Алина, – тихо произнесла Женя, и ее голос едва дрогнул, – я всегда думала, что сострадание — это мой предел. Но сейчас я чувствую только… пустоту. И, кажется, это самая правильная пустота в моей жизни.

Алина подняла взгляд. Ее лицо, тонкое и аристократичное, оставалось непроницаемым. Она была той, кто всегда искал во всем смысл, кто читал Канта по вечерам и рассуждала о моральном императиве.

– Сострадание должно иметь объект, Женя, – ответила Алина, подходя ближе к краю. – А то, что было здесь минуту назад… разве это был человек? Арина Шаповалова была лишь скоплением низменных инстинктов. Огромная, вечно потная туша, которая только и знала, что поглощать еду и извергать желчь. Она была ошибкой природы, биологическим тупиком. Мы просто исправили опечатку в книге бытия.

Женя посмотрела вниз, туда, где в темноте покоилось тело Арины. Там, на дне, среди камней и мусора, лежала та, кого в школе называли «свинотой» и «хрюкалом». Арина никогда не знала меры: ни в еде, ни в своей глупости, ни в своей неуместной, девственной заносчивости. Она была как черная дыра, высасывающая энергию из каждого, кто оказывался рядом.

– Она ведь даже не поняла, что происходит, – Женя нервно усмехнулась. – Просто шла за нами, тяжело дыша, как загнанный боров, надеясь, что мы дадим ей хоть каплю внимания. Это ее вечное хрюканье… оно преследовало меня в кошмарах.

– Это было не хрюканье, Женя, – Алина слегка улыбнулась, и эта улыбка была острее лезвия. – Это был звук разложения заживо. Она была мертва внутри уже давно. Ее мозг, заплывший жиром, не производил ни одной мысли, кроме «хочу» и «дай». Уничтожить ее было актом милосердия по отношению к эстетике этого мира.

Они начали медленно идти прочь от обрыва, в сторону припаркованной в кустах машины. Лес вокруг словно вздохнул с облегчением.

– Мы ведь действительно сделали это, – прошептала Женя, открывая багажник, чтобы бросить туда испачканные лопаты. – Никаких сожалений?

– Сожаление — это удел слабых, которые не могут нести ответственность за свои эстетические идеалы, – Алина прислонилась к дверце автомобиля. – Посмотри на это с философской точки зрения. Мир стремится к гармонии. Арина была диссонансом. Теперь звук стал чище. Разве ты не чувствуешь, как стало легче дышать?

– Чувствую, – кивнула Женя. – Она всегда занимала слишком много места. В классе, в автобусе, в наших жизнях. Даже когда она просто молчала, ее присутствие было агрессивным. Это вечное чавканье, эти жирные пальцы, которыми она касалась вещей…

– Теперь вещи чисты, – подвела итог Алина. – Садись в машину. Нам нужно вернуться в город до того, как в клубе начнется вечеринка. Душа компании не может опаздывать, не так ли?

Женя села за руль. Она была душой любой компании, человеком, который умел выслушать, утешить и рассмешить. Ее доброта была легендарной, но сегодня эта доброта обрела новую, пугающую форму. Она защищала свой мир от скверны.

– Куда мы поедем сначала? – спросила Женя, заводя мотор.

– Сначала — в душ, – Алина посмотрела на свои руки. – Нужно смыть пыль этого никчемного существования. А потом — жить. По-настоящему. Без этого вечного фона из хрюканья и жалоб.

Машина плавно тронулась с места, разрезая фарами густеющий туман. В салоне воцарилась уютная тишина, которую больше не прерывало тяжелое, астматическое дыхание Арины.

– Знаешь, – вдруг сказала Женя, глядя на дорогу, – она ведь так и умерла девственницей. Никто никогда не захотел бы прикоснуться к этой горе сала. Это даже как-то… символично. Она ушла такой же невостребованной, какой и пришла.

– Ее девственность была не добродетелью, а приговором, – отозвалась Алина, глядя в окно на мелькающие деревья. – Природа сама отторгла ее, лишив привлекательности и разума. Мы лишь завершили процесс изгнания.

Они въехали в город. Огни фонарей отражались в лобовом стекле, создавая иллюзию праздника. Впереди была долгая ночь, полная музыки, смеха и легких разговоров. Никто не спросит об Арине. О таких, как она, забывают на следующий день.

– Ты думаешь, ее будут искать? – Женя задала этот вопрос скорее из любопытства, чем из страха.

– Ее мать? Которая сама едва передвигает ноги от веса и лени? – Алина фыркнула. – Она решит, что Арина просто сбежала за очередной порцией фастфуда и заблудилась. А через неделю все просто привыкнут к тому, что в комнате стало просторнее.

– Ты права, – Женя улыбнулась своей самой доброй, самой искренней улыбкой. – Мы сделали доброе дело.

– Мы создали пространство для красоты, – поправила ее Алина.

Когда они вышли из машины у дома Жени, ночной воздух показался им необыкновенно свежим. Женя обняла подругу, и в этом объятии не было ни грамма вины — только глубокое, философское единение двух чистых душ, избавивших мир от грязи.

– Завтра будет прекрасный день, – сказала Алина, глядя на звезды.

– Самый лучший, – согласилась Женя.

Они вошли в подъезд, и эхо их легких шагов заглушило последние воспоминания о тяжелой поступи той, чье имя больше никогда не будет произнесено в этом кругу. Мир стал легче на сто пятьдесят килограммов плоти и бесконечное количество глупости. И это была самая справедливая сделка в их жизни.