Себастьян

Триста двадцать четыре года — срок достаточный, чтобы понять одну простую истину: вампиры не так уж сильно отличаются от людей, как им хотелось бы думать. Они тоже нуждаются в отдыхе, хоть их сон и лишен красок сновидений, оставаясь лишь тяжелым, серым забытьем. Они тоже едят, пускай обычная пища для них — не более чем дань приличию, безвкусная бутафория, которую приходится глотать, чтобы поддерживать статус в обществе или просто из старой привычки, оставшейся с тех времен, когда сердце еще билось.

В мире Себастьяна существовала четкая иерархия. Были рожденные — истинные лорды, аристократия ночи, к которой принадлежал и он сам. И были обращенные — те, кому милостиво (или в наказание) подарили вечность, превратив в вечных слуг. Его дом не был похож на те мрачные, затянутые паутиной замки, о которых пишут в дешевых романах. Огромное поместье Себастьяна дышало теплом и роскошью: массивная дубовая мебель, мягкий свет ламп, дорогие ковры, приглушающие шаги. Но этот уют был обманчив. За стенами из полированного дерева скрывался хищник, чья жестокость не знала границ.

Себастьян был высок — два метра и семь сантиметров чистой, холодной силы. Длинные черные волосы он обычно собирал в тугой хвост, а на переносице неизменно покоились очки в тонкой оправе. Без них мир превращался для него в размытое пятно, и эта единственная слабость, вызванная старым детским шрамом над правым глазом, бесила его больше всего на свете. Его тело, скрытое под безупречным костюмом, было покрыто татуировками, а грудь хранила память о каждой прожитой боли. Он был умен, спокоен и расчетлив, но за этой маской скрывался садист, обожающий охоту и крики жертв. Слуги трепетали перед ним: малейшая оплошность, разбитая ваза или не вовремя поданный напиток могли стоить им жизни. Себастьян не прощал ошибок.

Но была одна вещь, ради которой он был готов на долгое ожидание. Кровь пятой группы. Редчайший дар природы, о существовании которого знали лишь единицы среди вампиров. Она действовала как самый сильный наркотик: опьяняла, дарила невероятную мощь и обостряла чувства до предела. Годами он искал источник. И нашел его еще до того, как этот источник появился на свет.

Он заключил сделку с семьей обычных людей, купив их еще не рожденную дочь за сумму, которую они не смогли бы заработать и за десять жизней. Полина.

Когда она родилась, семейный врач-вампир вынес вердикт: трогать ее нельзя до десяти лет. Кровь пятой группы слишком тесно связана с жизненной силой, и если забрать хоть каплю раньше срока, хрупкое детское тело просто сдастся. Даже после десяти лет лимит составлял всего двести миллилитров — жалкие три глотка. И только после двадцатилетия он сможет пить столько, сколько пожелает.

Полина росла в его доме, как экзотическое растение в золотой клетке. Маленькая, русая, с огромными голубыми глазами, которые всегда смотрели на него со смесью ужаса и немого любопытства. Она была до боли эмоциональной — плакала от грубого слова, смеялась солнечным зайчикам на стене и вздрагивала каждый раз, когда Себастьян входил в комнату.

Он ненавидел эти чувства. Он ненавидел то, как его собственное ледяное нутро начинало странно ныть, когда он видел ее слезы. Будучи собственником до мозга костей, он запер ее в комнате, ограничив мир четырьмя стенами и редкими прогулками в саду под конвоем.

– Ты здесь никто, Полина, – чеканил он, стоя в дверях ее комнаты, когда ей исполнилось девять. – Ты лишь сосуд. Вещь, которую я приобрел. Не смей смотреть на меня так, будто ждешь сочувствия.

– Мне просто... одиноко, господин Себастьян, – шептала она, сжимая в руках край одеяла.

– Одиночество — это твоя естественная среда обитания. Привыкай.

Он был жесток с ней намеренно. Он кричал, унижал ее за малейшую провинность, мог грубо схватить за плечо, оставляя синяки на нежной коже. Эта злость была его щитом. Он злился на себя за то, что по ночам, когда она спала, он заходил в ее комнату и часами сидел в кресле, глядя на то, как мерно вздымается ее грудь. В эти моменты его рука невольно тянулась к ее волосам, он едва касался их, проявляя ту нежность, которую никогда не позволил бы себе при свете дня. Но стоило ей пошевелиться, как он превращался в прежний ледяной монумент.

В день ее десятилетия он вошел к ней с медицинским набором. Полина не знала о контракте. Она не знала, почему этот высокий, страшный человек так дорожит ею и одновременно так ненавидит.

– Сядь на стул, – приказал он. Его голос был сух, но внутри все дрожало от предвкушения и странного чувства вины.

– Зачем это? – Она испуганно посмотрела на иглу и тонкую трубку.

– Меньше вопросов. Живи и радуйся, что я все еще позволяю тебе дышать.

Первая проба была мучительной. Полина закричала от боли, когда игла вошла в вену, а Себастьян, жадно вдыхая аромат ее крови, едва сдерживался, чтобы не сорваться и не выпить ее досуха прямо сейчас. Пятая группа превзошла все ожидания. В голову ударил хмель, сила наполнила мышцы, мир стал ярким и четким.

– Пожалуйста... больно... – всхлипывала девочка, бледнея на глазах.

– Молчи, – оборвал он, хотя сердце предательски сжалось. – Еще одно слово, и я оставлю тебя в подвале на неделю.

Он продолжал этот танец жестокости и скрытой боли еще восемь лет. Он ломал ее характер, подавлял ее эмоции, делал все, чтобы она ненавидела его так же сильно, как он ненавидел свою зависимость от нее. К восемнадцати годам Полина превратилась в тень самой себя — тихую, забитую, но все еще обладающую тем самым невинным взглядом голубых глаз, который прожигал в душе Себастьяна дыры.

А потом он сломался.

В день ее восемнадцатилетия он не пришел за кровью. Он вызвал к себе Саллазара — своего единственного друга и самого верного слугу.

– Забери ее, – бросил Себастьян, не оборачиваясь. Он стоял у окна, сжимая пальцами край подоконника так, что дерево трещало. – Купи ей дом. Далеко отсюда. Дай ей денег, обеспечь ее безопасность, но сделай так, чтобы я никогда не узнал, где она.

Саллазар нахмурился, поправив воротник ливреи.

– Господин, вы же знаете, что без ее крови ваша сила начнет угасать. Вы привыкли к ней. Это убьет вас со временем.

– Убирайся, Саллазар! – прорычал Себастьян, и стекла в комнате задрожали от его голоса. – Увези ее, пока я не передумал и не превратил ее жизнь в окончательный ад.

Полина уехала, даже не попрощавшись. Она была слишком напугана, слишком рада внезапной свободе, чтобы оглядываться назад.

Прошел год. Поместье погрузилось в траурную тишину. Себастьян почти не выходил из своего кабинета. Его вид стал болезненным: скулы заострились, глаза ввалились, а кожа приобрела сероватый оттенок. Он медленно умирал — не от голода, а от пустоты, которую сам же и создал. Он вел дневник, куда выплескивал все то, что не мог сказать ей: свою любовь, свою ненависть к собственной природе, свои извинения за каждый удар и каждое злое слово.

Саллазар не мог больше смотреть на это. Вопреки прямому приказу, он тайно навещал Полину, наблюдая, как она пытается начать новую жизнь. Но видя, как угасает его господин, он решился на предательство. Во время последнего визита к девушке он "случайно" оставил на столе старую тетрадь в кожаном переплете.

Прошло еще несколько месяцев. Себастьян сидел в кресле, глядя на догорающий камин. Очки лежали на полу — они ему больше не были нужны, он почти перестал открывать глаза.

Скрип тяжелой дубовой двери заставил его вздрогнуть.

– Саллазар, я сказал, что не хочу никого видеть, – прохрипел он, не оборачиваясь.

– Саллазара здесь нет.

Этот голос. Себастьян замер, боясь пошевелиться, боясь, что это лишь очередная слуховая галлюцинация, порожденная его истощенным разумом. Он медленно повернул голову.

В дверях стояла Полина. Она повзрослела, в ее взгляде больше не было того парализующего ужаса, только глубокая, невыносимая печаль и понимание. В руках она сжимала его дневник.

– Зачем ты пришла? – Себастьян попытался встать, но слабость прижала его обратно к креслу. – Я подарил тебе свободу. Уходи.

Полина медленно подошла к нему. Она видела его состояние — он выглядел как призрак того тирана, которого она знала.

– Ты дурак, Себастьян, – тихо произнесла она, останавливаясь в шаге от него. – Ты думал, что болью сможешь скрыть правду?

– Я монстр, Полина. Я пил твою кровь, я унижал тебя...

– Я прочитала всё, – перебила она его, протягивая руку и касаясь его впалой щеки. Себастьян вздрогнул от этого тепла, которого не чувствовал вечность. – Я узнала о контракте. О том, почему ты был так жесток. Ты хотел, чтобы я ненавидела тебя, чтобы мне было легче уйти?

– У тебя должна была быть нормальная жизнь, – он закрыл глаза, прижимаясь лицом к ее ладони. – Без меня. Без этой клетки.

– Моя жизнь никогда не была нормальной, – Полина опустилась на колени перед его креслом. – Но теперь я знаю цену. И я знаю, что за каждым твоим ударом скрывался крик о помощи.

Она расстегнула верхние пуговицы своей блузки, обнажая шею, где под тонкой кожей пульсировала вена.

– Тебе нужно пить, Себастьян. Иначе ты умрешь.

– Нет... я не трону тебя больше... – он попытался отстраниться, но она была настойчива.

– Теперь это мой выбор, а не условия сделки моих родителей. Ты мой собственник, верно? Так владей тем, что принадлежит тебе. Но на этот раз — по-настоящему.

Себастьян посмотрел в ее голубые глаза и увидел в них то, чего никогда не ожидал встретить — прощение. Его клыки невольно удлинились, инстинкты взяли верх. Он осторожно, почти благоговейно притянул ее к себе, вдыхая забытый аромат пятой группы.

– Я никогда не отпущу тебя снова, – прошептал он ей в самую кожу.

– Я знаю, – ответила Полина, закрывая глаза. – На этот раз я сама заперла дверь.