стужа

Металлическая трость глухо стучала по паркету, отбивая ритм, который в этом доме знали все. Гриша шел медленно, чуть припадая на левую ногу. Эта травма была его личным клеймом, памятью о той ночи сорок лет назад, когда его спортивный автомобиль превратился в груду искореженного железа на мокром шоссе. Тогда он, молодой и дерзкий наследник империи, не справился с управлением, вылетев в кювет. Машину зажало между двумя соснами, и металл впился в кость так глубоко, что врачи пророчили ампутацию. Но Гриша выжил, сохранил ногу, хотя теперь она ныла перед каждым дождем, напоминая о хрупкости человеческой жизни.

Пепельные волосы лидера криминального мира были безупречно уложены, а серые глаза, холодные, как сталь, казались застывшими зеркалами. Гриша был эмпатом. В мире, где чувства других людей обрушивались на него подобно океанскому приливу, он научился выстраивать внутренние дамбы. Иначе нельзя. Если бы он позволил себе чувствовать ярость своих врагов или страх подчиненных в полную силу, он бы давно лишился рассудка, как многие его сородичи. Он казался живой статуей, неподвижной и бесстрастной, но за этим спокойствием скрывалась мощь, способная убить: один направленный выброс накопленных эмоций мог остановить сердце противника.

– Он снова сидит на террасе, Гриш. Прямо под прямыми лучами, – раздался голос Димы.

Дима, правый локоть и верный друг, стоял у панорамного окна. Он был чуть выше Гриши, крепче в плечах, а его гетерохромия сегодня казалась особенно яркой: темно-голубой глаз горел беспокойством, а светло-голубой, почти прозрачный, внимательно следил за фигурой во дворе.

– Саша! – Дима приоткрыл стеклянную дверь. – Снежинка моя, ну-ка иди в тень. Ты же знаешь, что твоя кожа этого не прощает.

Саша, сидевший на скамье, медленно повернул голову. Он был крошечным по сравнению с ними — едва доставал Грише до груди. Альбинос, чья белизна казалась неестественной даже в яркий полдень: белые волосы, заплетенные в десятки тонких косичек, белые ресницы и такие же прозрачно-белые глаза.

– Мне не жарко, Дима, – тихо ответил юноша. Голос его звучал ровно, без единой интонации, словно шелест падающего снега.

Гриша подошел к выходу на террасу, опираясь на трость. Он чувствовал Диму — тот фонил тревогой и нежностью. Но от Саши не исходило ничего. Пустота. Температурный ноль.

– Александр, это не вопрос твоего комфорта, это вопрос твоей безопасности, – Гриша говорил мягко, но в его голосе звенел металл, не терпящий возражений. – Твоя кожа сгорит за десять минут. Зайди в дом или надень рубашку с длинным рукавом. Я не хочу завтра лечить твои ожоги.

Саша послушно встал и зашел в прохладу гостиной. Когда он прошел мимо Димы, тот непроизвольно поежился — от парня всегда веяло могильным холодом.

– Ты опять ледяной, – вздохнул Дима, приобнимая Сашу за плечи. – Снежинка, ты хоть чувствуешь, как я тебя грею?

Саша промолчал, глядя в пространство своими белыми глазами.

Они познакомились два года назад, в самую лютую зиму, которую только видела страна. Гриша и Дима тогда попали в засаду на окраине города. Машина была расстреляна, охрана перебита, а сами они, раненые, пытались уйти через замерзший пустырь. Дима тогда почти истощил свой телекинез, пытаясь отбрасывать пули, и едва держался на ногах.

Именно тогда из метели появился он. Саша шел по сугробам в одной тонкой белой толстовке, босиком по снегу. Дима тогда еще успел подумать: «Парень, ты же околеешь, на тебе одежды меньше, чем на нас». Но Саша не замерз. Он просто поднял руку, и снежный вихрь, послушный его воле, превратился в непроглядную стену, отрезав преследователей. Холод, который он выпустил, был таким свирепым, что нападавшие просто застыли на месте, превратившись в ледяные изваяния.

Саша привел их в свое убежище, помог обработать раны. И с тех пор они были неразлучны. Гриша, однолюб по природе, как и все мужчины в его роду, почувствовал странную, почти отеческую привязанность к этому странному существу. А Дима… Дима просто влюбился в эту ледяную загадку, хотя Саша никогда не отвечал на его ласку теплом.

Вечером, когда Саша ушел в свою комнату, Дима подошел к Грише, который сидел в кресле с бокалом дорогого коньяка.

– Гриш, ты ведь тоже это видишь? – Дима сел напротив, нервно постукивая пальцами по колену.

– Вижу что, Дима? – Гриша прикрыл глаза, стараясь отфильтровать волну беспокойства, исходящую от друга.

– Он неживой. В плане эмоций. Я сегодня видел, как он на кухне задел чайник. Кипяток плеснул ему на руку, Гриша! А он даже не дрогнул. Просто посмотрел на покрасневшую кожу, стер воду и пошел дальше. Ни боли, ни испуга, ничего.

Гриша тяжело вздохнул, его пальцы крепче сжали набалдашник трости.

– Я знаю. Я пытаюсь «считать» его с того самого дня, как мы встретились. Но там стена, Дима. Не такая, какую строю я, чтобы не сойти с ума. У него там просто… вакуум. Он как лед: красивый, прозрачный, но внутри него нет жизни. Его магия холода вымораживает его изнутри.

– Он вчера опять переборщил, – Дима понизил голос. – Я зашел к нему, а он сидит у окна, и его руки до локтей покрыты настоящим льдом. И ему все равно. Он даже не пытался его сколоть. Снежинка просто смотрел на луну. Гриш, если так пойдет дальше, он превратится в статую.

Гриша открыл глаза. Его серый взгляд был тяжелым.

– Эмпатия позволяет мне чувствовать боль других, даже если они ее скрывают. Но от Саши я не чувствую даже боли. Это пугает меня больше, чем любая война кланов.

– Нам нужно поговорить с ним, – решительно сказал Дима. – Прямо завтра. Здесь, у тебя. В этой высотке слишком много стекла и света, может, в домашней обстановке он хоть немного раскроется?

– Поговорим, – согласился Гриша. – Но будь осторожен. Ты же знаешь, что бывает, когда лед трескается. Он может либо растаять, либо разлететься на осколки, которые убьют всех вокруг.

– Я рискну, – тихо ответил Дима. – Я не могу смотреть, как моя Снежинка превращается в вечную мерзлоту.

Гриша кивнул, глядя в окно на огни ночного города. Он знал, что завтрашний разговор будет самым сложным в его жизни. Лидер империи, ворочающий миллиардами и распоряжающийся жизнями, он чувствовал себя бессильным перед тишиной одного маленького альбиноса.

В соседней комнате Саша стоял у окна. На стекле, там, где касались его пальцы, расцветали морозные узоры, хотя на улице стояло жаркое лето. Он не чувствовал ни тепла Димы, ни силы Гриши. Он чувствовал только бесконечный, спокойный холод, который медленно, капля за каплей, заменял ему кровь.