hjl

Тяжелая металлическая трость глухо стучала по паркету, отмеряя секунды в такт настенным часам. Гриша, человек, чье имя заставляло бледнеть министров и криминальных авторитетов на трех континентах, подошел к панорамному окну. Пепельные волосы, когда-то бывшие темно-стальными, теперь сливались с мягким светом утра, а серые глаза, холодные и проницательные, теплели только тогда, когда в поле зрения появлялся один-единственный человек.

Его колено снова заныло. Эта боль была старым «подарком» из юности. Сорок лет назад Гриша, тогда еще дерзкий и жадный до жизни наследник империи, летел на спортивном байке по ночному шоссе. Тот поворот оказался роковым: подрезанный конкурентами автомобиль вытолкнул его с трассы прямо в бетонное ограждение. Нога была раздроблена, шансов на ходьбу не давали, но Гриша выжил и встал. С тех пор металлическая трость стала его неизменным атрибутом — символом того, что он может сломаться, но никогда не отступит.

В их роду это было проклятием и даром одновременно: мужчины их семьи любили лишь раз. Один раз и до самого конца. Для Гриши этим концом и началом стал Саша.

Дверь кабинета распахнулась, и в комнату вихрем влетел Дима. Правая рука, верный пес и единственный друг, Дима был на голову выше Гриши и вдвое шире в плечах. Каштановые волосы были всклокочены, а в карих глазах плясали чертики.

– Гриш, твой «Снежинка» опять заперся в гараже с тем старым дизелем, – хохотнул Дима, подходя к столу. – Говорит, что если я еще раз назову карбюратор «той штуковиной», он меня переедет.

Гриша едва заметно улыбнулся.

– Ты же знаешь, Дима, он не терпит дилетантства в технике.

Саша вошел в кабинет следом, бесшумно, словно призрак. Он был альбиносом — абсолютная, слепящая белизна. Белая кожа, белые ресницы, длинные волосы, заплетенные в десятки тонких косичек, которые позвякивали крошечными серебряными кольцами на концах. Его глаза, лишенные пигмента, казались прозрачными кристаллами льда. Ростом он едва доставал Грише до груди, и рядом с двумя мощными мужчинами, заправляющими мировым криминалом, выглядел хрупким фарфоровым изваянием.

Саша знал всё о «работе» мужа. Знал о поставках, о портах, о жестких разборках. Но он никогда не лез в эти дела. Его миром были механизмы, шестерни и гул тяжелых поездов.

– Дима, ты невыносим, – мягко произнес Саша, проходя к дивану. – Ты снова забыл нанести крем. На улице плюс тридцать, а у тебя кожа на носу уже красная. Что говорить обо мне?

Дима тут же подскочил к нему, выхватывая из рук Саши тюбик с защитным кремом.

– Виноват, Снежинка! Давай, подставляй лицо, а то Гриша меня живьем закопает, если ты хоть на тон розовее станешь.

Дима и Саша быстро нашли общий язык. Несмотря на разницу в возрасте и статусе, они часто творили безумства: могли сорваться среди ночи, чтобы посмотреть на испытания нового локомотива, или устроить гонки на дрезинах на заброшенных путях. Гриша ворчал, но втайне радовался, что у его сокровища есть такой защитник.

Гриша подошел к Саше, опираясь на трость, и положил тяжелую ладонь ему на плечо.

– Саш, завтра твой первый выход после отпуска. Ты уверен?

– Я соскучился по кабине, Гриш, – Саша поднял на него свои невозможные глаза. – Рельсы поют, когда по ним идет многотонный состав. Это музыка.

– Это тяжелый труд за копейки, – Гриша поморщился, опускаясь перед мужем на одно колено. Трость со звоном легла на ковер. Великий лидер империи, человек, перед которым дрожали страны, сейчас буквально ползал в ногах у двадцатичетырехлетнего юноши. – Я купил тебе депо. Я купил тебе целую железнодорожную ветку в Альпах. Зачем тебе этот график? Зачем вставать в четыре утра?

– Потому что я машинист, а не владелец музея, – отрезал Саша, запуская пальцы в пепельные волосы мужа. – Ты же знаешь, я люблю запах мазута и звук поршней.

– Я могу купить тебе любой поезд в личное пользование, – не унимался Гриша, целуя бледные пальцы. – Самые смелые твои фантазии, любые интимные капризы в личном вагоне-салоне, только не уходи на общие смены. Там грязно, там люди... я ревную тебя к каждому встречному обходчику.

Гриша действительно был патологически ревнив. Любой, кто смел задержать взгляд на его «белом чуде» дольше положенного, рисковал исчезнуть навсегда. Для Гриши Саша был не просто мужем — он был его личной религией, его искуплением за все грехи прошлого.

– Гриша, – голос Саши стал тихим, но в нем зазвенела сталь. – Мы это обсуждали.

Одного этого взгляда — прямого, прозрачного и непоколебимого — хватило, чтобы старик замолчал. Гриша склонил голову, признавая поражение.

– Хорошо. Но Дима будет ждать тебя на каждой узловой станции.

– И с кремом от загара! – добавил Дима, развалившись в кресле. – Снежинка, если ты обгоришь в кабине через стекло, Гриша заставит меня перекрашивать все локомотивы в черный цвет, чтобы «не отсвечивали».

– Дима, не паясничай, – строго сказал Гриша, поднимаясь с помощью трости. – Проследи, чтобы в его смене были лучшие вагоны. И чтобы никто из персонала не смел даже дышать в его сторону.

– Сделаем в лучшем виде, босс, – Дима посерьезнел. – Саш, ты же знаешь, я за тобой и в огонь, и в депо.

Саша улыбнулся, и эта улыбка осветила комнату ярче, чем полуденное солнце. Он подошел к Грише и прижался щекой к его груди, слушая мерный стук сердца.

– Ты слишком сильно меня любишь, – прошептал альбинос.

– Иначе не умею, – ответил Гриша, закрывая глаза и вдыхая запах своего личного мира, пахнущего чистотой и едва уловимым ароматом машинного масла. – В нашей семье любят один раз. До последнего вздоха.

Утро смены наступило быстро. Гриша лично проверял сумку Саши: вода, защитные очки, перчатки. Он вел себя так, словно отправлял мужа на войну, а не на любимую работу.

– Вернись вовремя, – попросил Гриша у порога, поправляя одну из косичек Саши. – Я приготовил сюрприз. Те чертежи паровоза девятнадцатого века, которые ты искал... я их достал. Оригиналы.

Саша просиял, привстал на цыпочки и быстро поцеловал мужа в колючую щеку.

– Тогда я буду лететь на всех парах, обещаю.

Когда за Сашей закрылась дверь и Дима, подмигнув, последовал за ним к машине сопровождения, Гриша еще долго стоял в пустом холле, сжимая набалдашник трости до белизны в костяшках. Его влияние расходилось по миру, его боялись и уважали, но всё это не стоило и волоска с головы белого мальчика, который просто любил водить поезда.

– Дима, – произнес Гриша в рацию, когда кортеж тронулся.

– На связи, Гриш.

– Если с его головы упадет хоть одна косичка... если он хоть на мгновение расстроится...

– Понял, босс. Буду злее твоей трости. Снежинка будет в порядке.

Гриша выключил связь и посмотрел на свои руки. Они немного дрожали — не от старости, а от осознания того, насколько он уязвим в своей безграничной любви. Весь мир был у его ног, но его собственный мир сейчас уезжал на вокзал, чтобы просто вести поезд в рассвет.