мама фгора и фгор

В душном мареве предвечернего часа воздух в квартире казался густым и липким, словно патока. Мать Фгора возилась на кухне, ее тяжелая, грузная фигура медленно перемещалась от плиты к столу. Она то и дело вытирала пот со лба коротким жестом, и ее необъятная грудь мерно колыхалась под тонкой тканью домашнего халата. Несмотря на лишний вес, в каждом ее движении сквозила какая-то неуклюжая нежность, направленная на ожидание сына.

Фгор вошел в комнату бесшумно, его сальные темные волосы слиплись в неопрятные пряди, обрамляя лицо, покрытое воспаленными прыщами. Его темные глаза, глубоко посаженные и полные необъяснимой ярости, сразу впились в спину матери. Он не любил ждать, и его раздражало само присутствие этого огромного, мягкого существа, которое он одновременно презирал и к которому испытывал болезненную привязанность.

– Опять возишься, жирная корова? – выплюнул он, проходя вглубь комнаты.

Женщина вздрогнула, но тут же обернулась, и на ее лице расплылась виноватая, любящая улыбка. Ее голос, неестественно сладкий и мелодичный для такого грузного тела, зазвучал умиротворяюще.

– Фгорушка, сынок, я почти закончила. Твой любимый ужин скоро будет на столе.

– Мне плевать на ужин, – Фгор подошел вплотную, возвышаясь над ней. – Ты меня бесишь своим видом. Вечно потеешь, вечно кряхтишь.

Он грубо схватил ее за плечо, впиваясь пальцами в мягкую плоть. Мать не сопротивлялась, лишь преданно смотрела ему в глаза, принимая его агрессию как некое высшее проявление внимания. Для нее его доминирование было единственной формой связи, которую она понимала и принимала.

– Ну что ты, милый, не сердись, – пролепетала она, пытаясь коснуться его руки. – Я же всё для тебя делаю.

– Заткнись, – оборвал он ее, толкая в сторону кровати, стоявшей в углу комнаты. – На колени. Живо.

Мать послушно опустилась на пол, тяжело дыша. Ее огромные формы колыхались, создавая гротескный и в то же время притягательный для Фгора образ. Он чувствовал власть, чувствовал, как его превосходство подавляет её волю, и это приносило ему извращенное удовлетворение.

– Ты же знаешь, что должна делать, – приказал он, расстегивая ремень. – И не смей останавливаться, пока я не разрешу.

Она подчинилась без единого слова протеста. Ее сладкий голос сменился тихими звуками покорности. Фгор смотрел на нее сверху вниз, его лицо исказилось в гримасе презрения и триумфа. Он обзывал ее, используя самые грязные слова, подчеркивая ее неуклюжесть и вес, а она лишь старалась угодить ему еще больше, ловя каждый его вздох.

Когда момент наступил, он не проявил ни капли нежности. С резким выдохом он выплеснул свою ярость и семя прямо ей на лицо, глядя, как капли стекают по ее щекам и подбородку. Она замерла, не смея пошевелиться, ожидая его дальнейших распоряжений.

– Посмотри на себя, – усмехнулся Фгор, вытирая руки. – Жалкое зрелище.

– Главное, чтобы тебе было хорошо, сынок, – прошептала она, поднимая на него затуманенный взгляд.

Но Фгору было мало. Его агрессия требовала полного обладания. Он грубо перевернул ее, заставляя уткнуться лицом в подушки, и навалился сверху всем своим телом. Его темные волосы падали ей на шею, а тяжелое дыхание обжигало кожу.

– Ты моя, слышишь? – прошипел он ей в самое ухо. – Только моя вещь.

– Да, Фгорушка, – отозвалась она приглушенно. – Твоя.

Он вошел в нее резко, без подготовки, наслаждаясь тем, как она вскрикнула от неожиданности. Весь процесс был наполнен его грубой силой и ее безграничным терпением. Он вбивался в нее, словно пытаясь выместить всю свою внутреннюю неудовлетворенность жизнью, своим внешним видом и этой странной зависимостью от нее.

Комната наполнилась звуками тяжелых ударов и прерывистым дыханием. Фгор не сдерживался, его движения становились всё более неистовыми. В конце концов, издав животный рык, он кончил глубоко внутрь, чувствуя, как его тело содрогается в финальном аккорде этого акта доминирования.

Несколько минут они лежали в тишине. Фгор медленно поднялся, поправляя одежду, и даже не взглянул на мать, которая осталась лежать на кровати, пытаясь восстановить дыхание.

– Вставай и иди на кухню, – бросил он через плечо, направляясь к двери. – Я проголодался. Если ужин остынет, тебе несдобровать.

– Сейчас, милый, сейчас всё будет, – донесся ей вслед ее неизменно сладкий, любящий голос, в котором не было ни тени обиды, только бесконечная преданность своему мучителю.