ади

Тяжелая металлическая трость глухо стучала по мраморному полу, отмеряя шаги хозяина империи. Гриша шел медленно, чуть припадая на правую ногу — старая память о той ночи сорок с лишним лет назад, когда его жизнь едва не оборвалась на мокром шоссе. Тогда, будучи молодым и дерзким, он не справился с управлением, и его «Чайка» на полной скорости влетела в бетонное ограждение. Металл смялся, словно бумага, зажав его колено в тиски, которые дробили кость долго и мучительно, пока спасатели резали кузов. Врачи прочили инвалидное кресло, но Гриша выжил и встал, сохранив верность своей хромоте и той единственной страсти, что текла в его жилах.

Мужчины в его роду были однолюбами до гроба. Это было проклятием и даром одновременно: найти своего человека и сгореть в этом пламени. Гриша нашел своего слишком поздно, когда виски уже покрылись пепельной сединой, а серые глаза повидали слишком много крови. Но когда он увидел Сашу, мир сузился до точки.

Саша сидел на террасе, залитой мягким утренним светом. Он был подобен призраку или редкому изваянию из тончайшего фарфора: абсолютно белая кожа, белые ресницы, брови и длинные, до пояса, волосы. Саша любил заплетать их в десятки мелких, тугих косичек, которые рассыпались по его плечам, как нити жемчуга. Его глаза, лишенные пигмента, казались прозрачными, почти мистическими.

– Снежинка, ты опять на самом краю тени, – раздался низкий, рокочущий голос.

Дима, правая рука Гриши и его единственный верный друг, стоял рядом с креслом Саши. Дима был выше Гриши, широкоплечий, с карими глазами и густыми каштановыми волосами. Несмотря на свой суровый статус в криминальном мире, с Сашей он превращался в заботливую няньку.

– Дима, не ворчи, – улыбнулся Саша, не оборачиваясь. – Здесь солнце едва касается перил.

– Едва касается — это уже слишком много для твоей кожи, – отрезал Гриша, подходя ближе.

Он положил тяжелую ладонь на плечо мужа. Разница в росте была комичной и трогательной одновременно: Саша едва доставал Грише до груди, выглядя рядом с ним хрупким ребенком, хотя они были женаты уже четыре года.

– Саша, я серьезно, – Гриша нахмурился, вглядываясь в бледное лицо. – Ты же знаешь, как быстро ты обгораешь. Дима, принеси крем и зонт. Живо.

– Уже лечу, босс, – усмехнулся Дима.

Дима и Саша быстро нашли общий язык. Гриша иногда даже ревновал к их легкости, но знал, что Дима — единственный, кому он доверит жизнь своего «белого сокровища». Вместе эти двое постоянно вытворяли что-то безумное: то решат среди ночи поехать кормить енотов в лесу, то устроят гонки на гидроциклах, от которых у Гриши едва не случался инфаркт.

– Гриш, ну зачем так строго? – Саша потянул мужа за край пиджака. – Я просто хотел почувствовать тепло.

– Я дам тебе всё тепло мира, но не ценой ожогов, – Гриша опустился перед ним на одно колено, игнорируя протестующий стон своей поврежденной ноги.

Лидер огромной криминальной империи, человек, чье имя заставляло содрогаться конкурентов на трех континентах, сейчас буквально ползал в ногах у тонкого юноши. Он взял узкую ладонь Саши и прижал к своим губам.

– Ты мой мир, Саш. Ты единственное, что у меня есть по-настоящему живое. Не смей рисковать собой.

– И поэтому ты купил мне ту галерею? – хитро прищурился Саша. – Чтобы я сидел в четырех стенах под кондиционером?

– Я купил её, потому что ты хотел рисовать и выставляться, – ответил Гриша. – Но я до сих пор не понимаю, зачем тебе эта работа. Я могу купить тебе любой музей в Европе. Зачем тебе эти хлопоты с клиентами, выставками? Просто будь дома, со мной.

– Гриша, мы это обсуждали, – Саша мягко перебирал пальцами пепельные волосы мужа. – Мне нужно дело. Я не хочу быть просто красивой вещью в твоем золотом замке. Работа дает мне чувство, что я... что я настоящий.

– Ты и так настоящий, – буркнул Гриша, но спорить не стал. Он оплачивал всё: от редчайших кистей из колонка до аренды частных самолетов для перевозки картин. Любой каприз, любое интимное желание Саши исполнялось мгновенно. Гриша был готов убить любого, кто просто не так посмотрит на его мужа. Его ревность была тихой, но смертоносной, как ток высокого напряжения.

Вернулся Дима с тюбиком крема и большим черным зонтом.

– Так, Снежинка, подставляй нос, – скомандовал он.

– Дима, я сам могу, – засмеялся Саша, но послушно замер.

– Ага, сам он может, – Дима аккуратно начал мазать белую щеку Саши. – В прошлый раз «сам» так намазался, что уши все равно облезли. Гриша потом мне три дня голову мылил, будто это я тебя под солярий засунул.

– Потому что ты за ним не уследил, – холодно заметил Гриша, поднимаясь с колен и опираясь на трость. – Вы двое — как дети. Один лезет в пекло, другой ему спички подает.

– В этом и кайф, Гриш! – Дима подмигнул Саше. – Кстати, Снежинка, помнишь, мы хотели ту заброшенную вышку посмотреть? Завтра едем.

– Никаких вышек, – отрезал Гриша. – Там опасно.

– Ой, да ладно тебе, старик, – отмахнулся Дима. – Я буду рядом. Ни одна волосинка с его белой головы не упадет.

Саша слушал их перепалку, и в его прозрачных глазах на мгновение промелькнула тень. Он знал о «работе» мужа и Димы. Знал о поставках, о разборках, о влиянии, которое простиралось далеко за пределы их загородного поместья. Но он никогда не лез в эти дела. Это был негласный договор: Гриша не приносит кровь в их спальню, а Саша не задает вопросов о том, откуда берутся миллионы на его счета.

Однако у Саши была своя тайна, глубокая и темная, как колодец. Он вырос в семье, где запахи варева и дешевого дыма были привычнее запаха хлеба. Родители-наркоманы оставили ему в наследство не только хрупкое здоровье альбиноса, но и тягу к забвению.

Когда Дима и Гриша ушли в кабинет обсуждать очередную сделку в порту, Саша быстро проскользнул в ванную. Его руки слегка дрожали. Он ненавидел себя за это, ненавидел ту слабость, что сидела внутри него, несмотря на всю любовь и роскошь, которой окружил его Гриша.

Он достал из потайного отделения в стене маленький сверток. Ему нужно было это чувство — когда реальность расплывается, а косички на голове кажутся невесомыми нитями света. Это была его личная тюрьма, о которой Гриша, при всей своей проницательности, даже не догадывался. Или делал вид, что не догадывается, боясь разрушить их хрупкую идиллию.

Через час Гриша вошел в спальню. Он увидел Сашу, лежащего на кровати среди шелковых подушек. Юноша казался еще белее, чем обычно, почти прозрачным в лучах заходящего солнца.

– Ты спишь, радость моя? – тихо спросил Гриша, присаживаясь на край.

Саша открыл глаза. Зрачки были расширены, превращая прозрачную радужку в узкое кольцо.

– Просто мечтаю, Гриш, – прошептал он, растягивая слова.

Гриша нахмурился. Он провел рукой по его лбу, поправляя одну из косичек. В его сердце кольнула тревога, та самая, что всегда сопровождала его мужчин-предков. Он любил слишком сильно. Настолько, что готов был закрыть глаза на любую правду, лишь бы этот белый ангел оставался рядом.

– Дима предложил поужинать в городе, – сказал Гриша, целуя его в висок. – Пойдешь с нами? Или ты слишком устал от своей «работы»?

– Пойду, – Саша приподнялся, прижимаясь к широкой груди мужа. – Только не отпускай мою руку под столом. Мне так спокойнее.

Гриша обнял его, чувствуя, какой Саша маленький и хрупкий. Он знал, что если этот мир решит забрать у него Сашу, он сожжет этот мир дотла. Своей стальной тростью он выжжет путь к спасению или к общей могиле, потому что для мужчины его рода другой женщины — или другого мужчины — просто не существовало.

– Никогда не отпущу, – пообещал он в тишину пустой комнаты. – Даже если ты сам захочешь уйти.

За дверью Дима проверял обойму своего пистолета, готовясь к вечернему выезду. Он слышал этот разговор и только тяжело вздохнул. Он любил их обоих — своего лучшего друга и этого странного, поломанного мальчишку. И он знал, что их троица — это союз на грани катастрофы, но именно эта грань делала их жизнь по-настоящему острой.

– Эй, голубки, вы там скоро? – крикнул Дима. – Столик заказан, а Снежинке еще нужно выбрать, какой из своих белых нарядов надеть, чтобы не слиться с салфетками!

Саша звонко рассмеялся, и этот смех на мгновение развеял мрак, скопившийся в углах роскошного особняка. Пока они были вместе, пока Гриша крепко сжимал свою трость, а Дима прикрывал их спины, казалось, что никакая тень из прошлого не сможет их достать. Даже та, что уже текла по венам самого младшего из них.