Западный фронт

Сырость пробиралась под сукно мундира, вгрызаясь в суставы с какой-то особенной, почти человеческой злобой. Рядовой Эрих Мюллер сидел на корточках в углу траншеи, прижимаясь спиной к мокрой земле, перемешанной с обломками досок. В руках он сжимал котелок с мутной жижей, которую на полевой кухне гордо именовали ячменным кофе. От жижи пахло горелым хлебом и ржавчиной.

Над Шампанью вставал рассвет — серый, липкий, пропитанный дымом невидимых пожаров. После Вердена Эрих разучился удивляться тишине, но эта тишина пугала его больше, чем канонада. Она была похожа на задержку дыхания перед смертельным прыжком.

– Эй, Мюллер, – раздался хриплый голос справа. – Дай глоток, а то у меня во рту будто эскадрон кавалерии переночевал.

Эрих повернул голову. Рядом устроился Ганс — совсем еще мальчишка, из пополнения, прибывшего неделю назад. Его каска была великовата и постоянно сползала на глаза, делая его похожим на испуганного гриба.

– Держи, – Эрих протянул котелок. – Только не выпей всё. Нам еще до обеда на этом топливе скрипеть.

Ганс жадно припал к краю, и его кадык заходил ходуном. Отдав посуду обратно, он вытер рот рукавом и шмыгнул носом.

– Как думаешь, сегодня полезут? – спросил он, глядя в сторону нейтральной полосы, скрытой густым туманом.

– Французы не дураки, – отозвался Эрих, аккуратно складывая котелок в ранец. – Они знают, что мы выставили пулеметы. Но если придет приказ из штаба — полезут. Приказы не спрашивают, дурак ты или нет.

Мюллер потянулся за сигаретой. Его пальцы, огрубевшие и покрытые слоем невымываемой грязи, дрожали совсем чуть-чуть. Это была старая «верденская дрожь» — сувенир из форта Дуомон, который остался с ним навсегда, как и шрам на бедре.

Он помнил Верден так, будто это было вчера. Грязь, которая засасывала людей заживо. Снаряды, превращавшие лес в щепки за считанные минуты. Там он перестал быть Эрихом Мюллером, сыном пекаря из Ганновера, и стал просто единицей учета, деталью огромной, ржавой машины, которая перемалывала человеческое мясо, чтобы выплюнуть его в общие рваные ямы.

– Ты долго на фронте? – Снова этот мальчишеский голос. Гансу явно было страшно оставаться наедине со своими мыслями.

– Третий год пошел, парень.

– Ого... – Ганс посмотрел на него с благоговением, которое Эриху было неприятно. – Значит, ты всё видел. И наступления, и газ?

– Видел, – сухо отрезал Мюллер. – И тебе не советую стремиться это увидеть. Лучшее, что может случиться с солдатом — это если он просидит в этой дыре до самого мира, не сделав ни одного выстрела.

– Но ведь слава... – запнулся Ганс. – Нам в школе говорили про железный крест, про долг перед Кайзером.

Эрих медленно выдохнул дым, глядя, как он смешивается с туманом.

– Слава, парень, пахнет гнилыми кишками и хлоркой. Если хочешь крест — получишь его. Деревянный. И на нем даже имени твоего не напишут, если снаряд удачно попадет. А Кайзер... Кайзер сейчас завтракает в Потсдаме, и у него на тарелке точно не эта бурда из ячменя.

Ганс замолчал, обиженно поджав губы. Он еще верил в книжные истины. Эрих не злился на него — он сам был таким в четырнадцатом. Тогда они все бежали к призывным пунктам, украшая стволы винтовок цветами. Цветы завяли быстро, а винтовки стали тяжелыми и ненавистными.

Внезапно воздух вздрогнул. Где-то далеко, за лесом, ухнуло тяжелое орудие. Звук был низким, утробным, он прошелся вибрацией по подошвам сапог.

– Началось, – прошептал Эрих, инстинктивно вжимая голову в плечи.

– Это наши? – с надеждой спросил Ганс.

– Нет. Это «француженки». Слушай звук. Если свистит тонко — пролетит мимо. Если шипит, как раскаленное железо в воде — падай в самую глубокую лужу.

Свист нарастал. Он превратился в оглушительный вой, от которого закладывало уши. Земля впереди траншеи вздыбилась черным фонтаном. Ошметки дерна и камни посыпались на каски.

– По местам! – закричал фельдфебель где-то в конце прохода. – Приготовиться к атаке!

Эрих схватил свой «Маузер». Привычным движением проверил затвор. Механика работала четко — единственная надежная вещь в этом хаосе. Он посмотрел на Ганса. Мальчик забился в нишу, его глаза расширились, а рот беззвучно открывался.

– Ганс! – Эрих схватил его за плечо и сильно встряхнул. – Смотри на меня! Хватай винтовку. Сними предохранитель. Не высовывайся, пока не скажу. Понял?

Ганс кивнул, стуча зубами.

Снаряды ложились всё ближе. Воздух наполнился едким дымом и пылью. Теперь уже нельзя было разобрать отдельных взрывов — всё слилось в сплошной грохот, от которого мозг, казалось, плавился внутри черепной коробки. Это была артподготовка. Французы утюжили их позиции, выметая всё живое.

– Они идут! – раздался крик наблюдателя, который тут же оборвался коротким вскриком.

Эрих приподнялся, выглядывая через бруствер. Сквозь редеющую завесу тумана и дыма он увидел их — маленькие серо-голубые фигурки, бегущие по изрытому полю. Они спотыкались, падали, вставали и снова бежали.

– Огонь! – скомандовал офицер.

Траншея ожила. Треск винтовочных выстрелов смешался со стуком пулемета «Максим». Эрих прицелился. В прорези прицела мелькнула голубая шинель. Он плавно нажал на спуск. Плечо привычно толкнуло отдачей. Фигурка вдали дернулась и исчезла в воронке.

«Один», – равнодушно подумал Эрих. Он не чувствовал ни ненависти, ни торжества. Только механическую необходимость.

– Я не могу... я не вижу их! – кричал Ганс, паля в белый свет как в копеечку.

– Целься ниже, дурак! – рявкнул Мюллер, передергивая затвор. – Бей под ноги, пуля сама найдет.

Французы были уже близко. Эрих видел их лица — искаженные напряжением, бледные пятна под кепи. Один из них, рослый усач, размахнулся, чтобы бросить гранату.

– Ложись! – Эрих дернул Ганса за ремень, повалив на дно траншеи.

Взрыв грохнул прямо над краем бруствера. Сверху посыпалась земля, засыпая их обоих. На мгновение наступила тишина, прерываемая только звоном в ушах. Эрих первым пришел в себя. Он выплюнул песок и поднял винтовку.

Француз уже прыгал в траншею. Его штык тускло блеснул в сером свете.

Эрих не успел выстрелить. Он просто выставил приклад вперед, принимая удар на дерево. Француз навалился сверху, тяжело дыша. От него пахло чесноком, дешевым табаком и смертью. Эрих увидел его глаза — в них был такой же животный ужас, какой он видел в зеркале каждое утро.

Они покатились по дну траншеи, сбивая сапогами пустые консервные банки. Француз тянулся к ножу на поясе. Эрих перехватил его руку, чувствуя под пальцами грубое сукно чужого мундира.

– Помоги... – захрипел Ганс где-то сбоку, но Эриху было не до него.

Он навалился всем весом, вдавливая локоть в горло противника. Француз захрипел, его лицо начало синеть. Он отчаянно забил ногами по грязи. В этот момент Эрих почувствовал странное отчуждение. Он видел свои руки, сжимающие горло другого человека, и не узнавал их. Это были руки убийцы.

Раздался глухой удар. Француз обмяк.

Эрих поднял голову и увидел Ганса. Мальчик стоял, тяжело дыша, сжимая в обеих руках окровавленную саперную лопатку. Его лицо было забрызгано красным, а глаза казались огромными на мертвенно-бледном лице.

– Я его... я его ударил, – прошептал Ганс, выронив лопатку. Инструмент с чавканьем упал в грязь.

Эрих медленно поднялся, отталкивая тело врага. Он посмотрел на француза. Тот был мертв — череп проломлен точным ударом. Совсем молодой, может, чуть старше Ганса.

– Ты спас меня, парень, – тихо сказал Эрих, вытирая лицо ладонью. – Иди сюда. Не смотри на него.

Он обнял Ганса за плечи, чувствуя, как того бьет крупная дрожь. Вокруг продолжался бой, но здесь, в этом крошечном отрезке траншеи, время будто остановилось.

– Теперь ты один из нас, – добавил Мюллер, и в его голосе не было горечи, только бесконечная усталость. – Ты убил, чтобы не быть убитым. Вот и вся наша правда.

Атака захлебнулась. Французы отступили, оставив на колючей проволоке и в воронках десятки неподвижных тел. Огонь артиллерии стих, сменившись редкими, ленивыми выстрелами.

Эрих сидел на том же месте, где и утром. Рядом сидел Ганс. Мальчик больше не спрашивал про славу и Кайзера. Он просто смотрел в одну точку, механически отирая кровь со своих рук пучком сухой травы.

– Мюллер, – позвал он через час.

– Что?

– У него в кармане была фотография. У того, француза. Я видел, когда он падал.

Эрих промолчал. Он знал, что на тех фотографиях. Жены, дети, матери. Те, кто ждет дома и кто никогда не узнает, как именно оборвалась жизнь их близкого человека в грязной канаве под Шампанью.

– Не доставай её, – посоветовал Эрих. – Тебе будет легче, если ты не будешь знать его имени. Для тебя он просто «голубая шинель». Так проще выжить.

– А если я не хочу проще? – Ганс поднял на него глаза, полные слез. – Если я хочу помнить, что я сделал?

Эрих посмотрел на него долго и печально. Он вспомнил Верден, вспомнил сотни таких лиц, которые он пытался забыть, но которые приходили к нему по ночам.

– Тогда ты сойдешь с ума, сынок. Здесь выживают только те, кто умеет превращать свое сердце в камень.

Он полез в карман и достал остатки табака.

– На, покури. Это помогает.

Они сидели в тишине, пока серое небо не начало темнеть. Скоро должна была прийти смена, и их отвели бы в тыл на пару дней отдыха. Там будет горячая еда, солома в сарае и, возможно, даже почта.

Эрих Мюллер, рядовой кайзерской армии, ветеран Вердена, смотрел на свои дрожащие пальцы. Он знал, что завтра всё повторится. Снова будет рассвет, снова будет ячменный кофе, и снова кто-то будет бежать на них через поле, а они будут стрелять.

Потому что на Западном фронте всё было без перемен.

– Мюллер? – Ганс подал голос уже в сумерках.

– Да?

– Спасибо, что не оставил меня.

– Заткнись и спи, – проворчал Эрих, натягивая шинель на уши. – Завтра тяжелый день.

Он закрыл глаза, но перед ним всё равно стояло лицо того француза. Эрих знал, что Ганс прав. Помнить — это больно. Но забыть — значит окончательно превратиться в ту самую грязь, по которой они ходят.

Где-то далеко снова ухнула пушка. Война продолжалась, не замечая двух маленьких людей, скорчившихся на дне траншеи в ожидании следующего утра, которое могло стать для них последним. Эрих вздохнул и провалился в тяжелый, тревожный сон, где не было ни выстрелов, ни крови, а только бесконечные поля Ганновера, пахнущие свежим хлебом и мирным небом.