Хз

Много веков Хеймдалль был лишь тенью у подножия Бивреста, верным псом Всеотца, чьи глаза видели всё, но чьё сердце оставалось запертым на засов. Один не терпел слабостей. Для него страж Асгарда был инструментом — острым, точным и абсолютно беспристрастным. Отношения, привязанности, любовь? Это была прерогатива смертных или тех богов, чьи умы были слишком затуманены чувствами.

— Тебе не нужны узы, Хеймдалль, — голос Одина в тот день звучал как сухой шелест опавшей листвы. — Твой дар — это твоё проклятие. Ты слышишь биение каждого сердца, ты видишь каждую грязную мысль. Зачем тебе впускать кого-то в свой разум добровольно?

Хеймдалль стоял, вытянувшись в струну, сжимая рукоять меча. Внутри него кипела буря, которую он тщательно скрывал за маской высокомерия и едкости.

— Я и не собирался, Всеотец, — ответил он, выплевывая слова с привычной желчью. — Люди — это мусор. Зачем мне делить постель с кем-то, чьи помыслы воняют страхом и похотью?

— Хорошо, — Один кивнул, его единственный глаз сощурился. — Помни об этом. Одиночество — это чистота.

После того разговора Хеймдалль стал еще невыносимее. Он изводил слуг, осыпал колкостями Тора и Локи, закрывался в своей башне, не подпуская к себе никого. Его считали заносчивым гордецом, но никто не знал, что по ночам, когда радужный мост затихал, страж сидел на краю бездны и смотрел на свои пустые руки.

Он не хотел женщины. Он не хотел романтических вздохов и лживых клятв. Он хотел чего-то чистого. Чего-то, что принадлежало бы только ему, не имея в себе изъянов чужой крови. В своих видениях он представлял, как держит на руках крошечные свертки, как маленькие пальцы сжимают его палец, и в этом не было бы ни предательства, ни фальши. Только продолжение его самого.

Рагнарек изменил всё. Смерть Одина, падение старого мира и возрождение Асгарда из пепла дали Хеймдаллю то, о чем он не смел мечтать. Став новым Всеотцом, он обрел власть над самой материей мира. Он больше не был стражем — он стал творцом.

В глубоких покоях нового дворца, куда не падал взгляд посторонних, Хеймдалль готовился к самому важному акту в своей вечной жизни. На массивном столе из темного дерева лежали заготовки. Он не искал матери для своих детей. Он решил сотворить их сам, используя чистейшую энергию Бивреста и мудрость древних рун.

Процесс был мучительным и прекрасным одновременно. Хеймдалль склонился над столом, его руки дрожали от напряжения, когда он начал плести каркас из чистого света. Сначала — кости, белые и крепкие, словно выточенные из слоновой кости Имира. Затем он начал накладывать сосуды, тонкие нити, по которым вскоре потечет не кровь, а жидкий радужный огонь.

— Вы будете совершенны, — шептал он, его глаза светились золотом. — Никакой земной грязи. Только свет и моя воля.

Он лепил их плоть из эфира, слой за слоем, создавая крошечные легкие, маленькие сердца, которые пока еще молчали. Это был труд, требующий каждой капли его божественной силы. Он не спал днями, забыв о еде, пока две маленькие фигуры не обрели четкие очертания.

Когда последние нити заклинания были вплетены, Хеймдалль отступил назад. Зал залило ослепительным сиянием Бивреста. Комната наполнилась гулом, похожим на пение тысячи струн. Божественный свет пульсировал, становясь всё ярче, пока не взорвался тихой вспышкой.

Свет утих. На широкой кровати, застеленной мягкими меховыми шкурами, лежали два крошечных существа.

Хеймдалль замер, боясь дыхнуть. Его острое зрение зафиксировало малейшее движение. Одна из девочек потянулась, вскинув крохотные кулачки, и издала тихий звук, похожий на кряхтение. Вторая последовала её примеру, открывая глаза — такие же золотистые, как у него самого.

А затем тишину покоев прорезал первый плач.

— О боги... — Хеймдалль упал на колени перед кроватью. Его лицо, обычно застывшее в гримасе презрения, преобразилось. В глазах стояли слезы, которых никто и никогда не видел. — Мои. Вы мои.

Он осторожно, словно боясь сломать хрупкие создания, протянул руки.

— Не плачьте, — голос его сорвался. — Папа здесь. Я здесь.

Он взял их обеих на руки. Они были теплыми, пахли озоном и свежим снегом. Хеймдалль прижал их к своей груди, чувствуя, как два маленьких сердца бьются в унисон. В этот момент весь мир перестал существовать. Не было ни Асгарда, ни обязанностей, ни прошлого. Были только эти две крохи, его маленькие искры Бивреста.

В дверь тихо постучали. Слуги, заранее предупрежденные, внесли подносы с мягкими тканями из тончайшего шелка и шерсти. Следом вошла кормилица — женщина из благородного рода Асгарда, чье сердце было так же спокойно, как озерная гладь. Хеймдалль бросил на неё острый взгляд, проверяя её мысли, но нашел там лишь тепло и готовность помочь.

— Окутай их, — приказал он, передавая одну из дочерей служанке, но тут же ревниво проследил за каждым движением. — Осторожно. Они нежнее, чем ты можешь себе представить.

Прошло шесть лет.

Асгард изменился, и Хеймдалль изменился вместе с ним. Строгий Всеотец всё так же держал мир в железной узде, но когда он возвращался в свои покои, его маска осыпалась прахом.

— Эйла! Лив! — Хеймдалль вошел в залитую солнцем детскую. — Хватит прыгать на кровати. Солнце уже высоко, а вы до сих пор не отдыхали.

Две маленькие девочки, как две капли воды похожие друг на друга, замерли. У обеих были длинные светлые волосы и озорные золотые глаза. Они были воплощением жизни и радости, полной противоположностью тому угрюмому стражу, которым когда-то был их отец.

— Но папа! — Эйла, более бойкая из близнецов, спрыгнула на пол и вцепилась в его камзол. — Мы хотели дослушать историю про то, как ты обхитрил великанов на мосту!

— Истории будут вечером, — Хеймдалль постарался придать голосу строгости, но вышло плохо. Он подхватил дочь на руки и усадил на бедро. — Сейчас — дневной сон. Если вы не поспите, у вас не будет сил на вечернюю тренировку с деревянными мечами.

— Мы не хотим спать, мы хотим танцевать! — заявила Лив, кружась по комнате так, что её платьице взметнулось облаком.

Хеймдалль вздохнул, чувствуя, как внутри него разливается тепло. Он подошел к Лив, поймал её за руку и притянул к себе.

— Даже боги отдыхают, — он усадил обеих на кровать и начал расправлять одеяло. — Вы — мое величайшее творение. И я не позволю вам изнурять себя.

— Ты сердишься? — Лив заглянула ему в глаза, пытаясь прочитать его мысли. Она уже начинала проявлять дар эмпатии, как и её отец.

— Я никогда не сержусь на вас, — Хеймдалль смягчился. Он сел на край кровати и притянул их обеих к себе, укутывая в меховое одеяло. — Я просто хочу, чтобы вы выросли сильными. Мир велик, и в нем много тех, кто захочет забрать ваш свет.

— Ты нас защитишь, — уверенно сказала Эйла, прижимаясь щекой к его плечу. — Ты ведь всё видишь.

— Всё, — подтвердил он, целуя её в макушку. — И я вижу, что через пять минут вы обе будете спать.

Он начал тихо напевать старую песню на языке, который понимали только звезды. Его голос, обычно резкий и командный, сейчас звучал как колыбельная ветра в кронах Иггдрасиля. Постепенно дыхание девочек выровнялось. Тяжелые веки сомкнулись, и они погрузились в сон, держась за руки.

Хеймдалль еще долго сидел рядом, не шевелясь. Он смотрел на их безмятежные лица и думал о том, как Один был неправ. Одиночество не было чистотой. Чистотой была эта безусловная любовь, ради которой он готов был сжечь все девять миров дотла, если потребуется.

Он больше не был рабом своего дара. Он был отцом. И в этом была его истинная сила.