Клоун

Воздух в доме Хёнджина всегда был странным. Слишком стерильным, с въедливым запахом хлорки, который отчаянно пытался перебить что-то другое — приторно-сладкое, почти неуловимое, как запах гниющих в вазе цветов. Феликс сидел на краю идеально заправленного дивана, обитого серой тканью, и нервно теребил край своей толстовки. Белые волосы лезли в глаза, и он то и дело сдувал непослушную прядь.

Хёнджин пригласил его под предлогом «показать новое полотно». Для всех он был художником. Талантливым, эксцентричным, с глазами, в которых плескалось безумие, принимаемое окружающими за творческий порыв. Для Феликса он был другом. Странным, иногда пугающим, но другом. А еще он был клоуном. Тем самым, чей образ заставлял сердце Феликса уходить в пятки с самого детства.

Он помнил их первую встречу в цирковой гримерке. Десятки лиц в яркой краске, но взгляд он выцепил один. Хёнджин, еще без грима, с огненно-красными волосами, смотрел на него не моргая. Его улыбка была слишком широкой, слишком хищной. Феликс тогда списал все на свою фобию. Но чем дольше они общались, тем сильнее крепло ощущение, что дело не в клоунском костюме. Дело было в самом Хёнджине.

Странные шутки о человеческой плоти, которые он выдавал за черный юмор. Случайно замеченный в его сумке набор блестящих хирургических инструментов, которые он объяснил «реквизитом для нового перформанса». Фотографии пропавших людей, найденные в ящике его стола — «вдохновение для портретов». Каждый раз находилось логичное, пусть и натянутое, объяснение. А Феликс, добрый, доверчивый Феликс, хотел верить. Он списывал свою тревогу на разыгравшееся воображение и паранойю, подпитываемую новостями.

Каждый день диктор бесстрастным голосом сообщал о новых находках. Стеклянные банки с человеческими останками, аккуратно расставленные в парках и на автобусных остановках. Полиция сбилась с ног. Город замер в ужасе. Пазл в голове Феликса складывался медленно, мучительно. Детали не хотели вставать на свои места, потому что итоговая картина была слишком чудовищной, чтобы быть правдой.

— Хочешь чаю, Ликси? — Голос Хёнджина вырвал его из тягучих мыслей. Он стоял в дверном проеме кухни, вытирая руки о полотенце. На его лице играла все та же мягкая, располагающая улыбка. Но глаза… Глаза оставались холодными.

— Да, спасибо, — выдавил Феликс, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

— Я сейчас, — кивнул Хёнджин и скрылся на кухне.

Зазвенела посуда, зашумел чайник. Обычные бытовые звуки, которые в этом доме казались фальшивой декорацией. Феликса колотило. Сегодня он должен был получить ответы. Разговоры с ребятами — с Чаном, Минхо, Джисоном — не прошли даром. «Будь осторожен, Феликс. Этот парень не так прост», — твердил Чан. «Если что-то покажется странным, просто уходи и звони нам», — советовал Минхо.

Он поднялся. Ноги были ватными. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. Он не пошел на кухню. Вместо этого его ноги сами понесли его к неприметной двери в конце коридора. Дверь в подвал. Хёнджин всегда говорил, что там старый хлам и крысы. Он всегда так нервно смеялся, когда Феликс в шутку предлагал помочь с уборкой.

Рука легла на холодную металлическую ручку. Заперто. Конечно, заперто. Феликс разочарованно выдохнул, но тут его взгляд упал на связку ключей, висевшую на крючке у входной двери. Среди обычных ключей от квартиры был один — старый, ржавый, с массивной головкой. Такой идеально подходил к старинному замку на подвальной двери.

Сердце пропустило удар. Хёнджин все еще возился на кухне, что-то напевая себе под нос. Это был шанс. Один-единственный.

На цыпочках, стараясь не производить ни звука, Феликс снял ключ. Пальцы дрожали так, что он едва смог попасть в замочную скважину. Два мучительно долгих, скрипучих оборота, и замок щелкнул. Феликс замер, прислушиваясь. С кухни доносился все тот же мотивчик.

Он толкнул тяжелую дверь. В лицо ударил тот самый запах. Теперь он был густым, концентрированным, тошнотворным. Сладкая вонь разложения, смешанная с едким запахом формальдегида и все той же хлорки.

Он нашарил на стене выключатель. Тусклая лампочка под потолком моргнула и зажглась, вылив на ступени слабый желтый свет. Феликс сделал шаг вниз, потом еще один. С каждой ступенькой холод становился всепроникающим, а вонь — невыносимой.

Подвал был большим и на удивление чистым. Бетонный пол был тщательно вымыт, но в щелях виднелись темные, бурые пятна. Вдоль одной стены стоял длинный металлический стол, заставленный колбами, горелками и какими-то инструментами, похожими на те, что он видел в сумке Хёнджина. На другой стене висели фотографии. Десятки фотографий. Улыбающиеся лица молодых людей, которых Феликс видел в новостях. Все они были перечеркнуты красным маркером.

А потом он увидел полки.

Вдоль всей дальней стены, от пола до потолка, тянулись ровные ряды стеллажей. И на них стояли банки. Сотни стеклянных банок разного размера. Как в лавке у безумного консерватора.

Феликс подошел ближе, и его желудок свело ледяным спазмом. В мутной желтоватой жидкости плавало… нечто.

В одной банке, аккуратно сложенные, лежали пальцы с обкусанными ногтями. В другой — пара голубых глаз, безразлично уставившихся в стекло. В третьей, самой большой, плавало что-то, смутно напоминающее человеческое сердце. Он узнал кольцо на одном из пальцев. Это была девушка, пропавшая две недели назад. Студентка-журналистка.

Мир поплыл. Воздуха не хватало. Это был не реквизит. Не вдохновение. Это была правда. Чудовищная, немыслимая, кровавая правда. Хван Хёнджин, его друг, его коллега-клоун, был монстром из новостей.

Пазл сложился.

Руки сами потянулись к карману. Телефон. Нужно позвонить. В полицию. Чану. Кому угодно.

Он вытащил мобильник, но пальцы не слушались, скользили по гладкому экрану. Он несколько раз ввел неправильный пароль. «Давай же, давай!» — шептал он, и в этот момент наверху прекратилась музыка. Чайник давно вскипел и замолчал. В доме воцарилась оглушающая тишина.

— Ликси? — Голос Хёнджина прозвучал прямо над его головой, у самого входа в подвал. — Ты где? Твой чай остынет.

Феликс замер, превратившись в соляной столб. Он медленно поднял голову. Хёнджин стоял на верхней ступеньке, и его силуэт вырисовывался на фоне света из коридора. Улыбка сползла с его лица. Теперь оно было похоже на застывшую маску. Пустую, безэмоциональную.

— Что ты здесь делаешь, Феликс? — спросил он тихо, почти ласково. Но в этой ласке было больше угрозы, чем в самом громком крике.

— Я… я… — Феликс не мог вымолвить ни слова. Телефон выпал из его ослабевшей руки и с глухим стуком упал на бетонный пол.

Хёнджин медленно, ступенька за ступенькой, начал спускаться. Его движения были плавными, кошачьими. Он не сводил с Феликса тяжелого, изучающего взгляда.

— Я же просил тебя сюда не ходить, — он остановился в паре метров от Феликса, склонив голову набок. — Я хотел сделать тебе сюрприз. Показать свое главное произведение. Но ты, как всегда, такой нетерпеливый.

Он кивнул на полки.

— Нравится моя коллекция? Я долго ее собирал. Каждый экспонат уникален. Но… — он сделал еще шаг, — в ней не хватает главного. Самого красивого.

Ужас парализовал Феликса. Он смотрел в эти пустые глаза и видел в них не просто безумие, а методичное, холодное зло. Это был не человек. Это был хищник, загнавший свою жертву в угол.

— Хёнджин… пожалуйста… — прошептал Феликс, пятясь назад, пока не уперся спиной в холодный стеллаж. Банки за его спиной затряслись и звякнули.

— Пожалуйста, что, Ликси? — Хёнджин усмехнулся. И в этой усмешке проглянуло что-то от его клоунской личины — гротескное, пугающее. — Думал, я не замечу? Как ты смотришь на меня в последнее время? Как шепчешься с остальными за моей спиной? Думал, я глупый?

Он резко сократил дистанцию. Одна его рука легла Феликсу на плечо, сжимая с такой силой, что в костях раздался хруст. Другой он провел по щеке Феликса, погладил белые волосы.

— Такие красивые волосы. Такая нежная кожа. И эти веснушки… как россыпь звезд. Я не мог позволить тебе состариться. Увянуть. Я сохраню твою красоту. Навечно.

И тут Феликс закричал. Пронзительно, отчаянно, вкладывая в этот крик весь свой животный ужас. Но Хёнджин лишь сильнее сжал его плечо, и резкая боль оборвала крик.

— Тише, тише, мой хороший, — прошипел он ему на ухо. — Не нужно шуметь. Соседи могут услышать. Все будет быстро. Ну… почти.

Он поволок Феликса к металлическому столу. Тот брыкался, пытался вырваться, но хватка Хёнджина была железной. Он швырнул его на холодную стальную поверхность, как тряпичную куклу. От удара у Феликса потемнело в глазах.

Когда зрение вернулось, он увидел, что Хёнджин уже пристегивает его руки и ноги широкими кожаными ремнями к столу.

— Нет! Хёнджин, нет! Отпусти! — кричал Феликс, извиваясь, но ремни держали намертво.

— Я не могу тебя отпустить, Ликси, — Хёнджин закончил с последним ремнем и выпрямился. Он подошел к стене, где на магнитной ленте висели его инструменты. Блестящие скальпели, пилы, зажимы. Он взял в руку небольшую, но с виду очень острую пилу с мелкими зубьями. — Если я тебя отпущу, ты уйдешь. А я не хочу, чтобы ты уходил. Никогда.

Он вернулся к столу и с нежностью посмотрел на Феликса.

— Знаешь, я долго думал, с чего начать. С рук? С ног? Они у тебя такие изящные. Особенно когда ты танцуешь. Но я решил. Начнем с левой ноги. Она тебе больше не понадобится.

Слезы текли по щекам Феликса, смешиваясь с соплями. Он уже не кричал, только скулил, мотал головой. Разум отказывался принимать реальность.

— Пожалуйста… не надо… прошу…

— Не бойся, — Хёнджин приложил холодное лезвие к его джинсам чуть выше колена. — Я буду очень аккуратен. Я же художник.

Ткань джинсов с треском разошлась под нажимом. А затем холодная сталь коснулась кожи. Феликс зажмурился, его тело выгнулось дугой.

Первое движение пилы было пробным, неглубоким. Но даже этого хватило, чтобы по ноге пробежала ослепительная вспышка боли. Он заорал, срывая голос.

— Да-да, вот так, — с восторгом прошептал Хёнджин, его глаза горели фанатичным огнем. — Пой для меня, моя красивая птичка. Пой!

И он начал пилить. По-настоящему.

Боль была невообразимой. Она была не просто болью, она была всепоглощающим, раскаленным добела ужасом, который сжигал нервы, мышцы, кости. Феликс кричал и кричал, пока крик не перешел в хриплое мычание. Он чувствовал, как зубья пилы вгрызаются в его плоть, как скрежещут по кости. В нос ударил густой, металлический запах его собственной крови, которая ручьями стекала на пол.

Сквозь пелену агонии он видел лицо Хёнджина. Тот был полностью поглощен процессом. Он был сосредоточен, почти спокоен, как хирург во время сложной операции. Он даже что-то напевал — тот самый мотивчик, что и на кухне.

Мир начал меркнуть. Сознание цеплялось за реальность, но боль была слишком сильной. В какой-то момент раздался тошнотворный хруст, и напряжение в ноге пропало.

Хёнджин отложил пилу. Он поднял отсеченную конечность, все еще обутую в кроссовок, и рассмотрел ее со всех сторон, как произведение искусства.

— Идеально, — выдохнул он. — Просто идеально.

Он положил ногу на соседний столик и повернулся к инструментам. Кажется, он искал что-то, чтобы остановить кровь. Не хотел, чтобы его «экспонат» испортился слишком быстро.

И в этот момент, в этой короткой передышке, в глубине затуманенного болью сознания Феликса вспыхнула искра. Инстинкт. Животное желание жить.

Он посмотрел на свои руки. Правая была пристегнута намертво. Но левая… Левый ремень, видимо, в спешке был затянут не так туго. Пока Хёнджин был отвлечен, Феликс, собрав последние остатки сил, начал тянуть. Кожа на запястье сдиралась, костяшки хрустели, но он тянул. Боль в руке была ничем по сравнению с тем адом, через который он только что прошел.

Ремень поддался. Рука была свободна.

Не думая, не анализируя, он рванул ремень на правой ноге. Затем на второй руке. Хёнджин обернулся, услышав шум. На его лице отразилось удивление, сменившееся яростью.

— Ах ты…

Но Феликс уже скатился со стола на пол. Боль в обрубке ноги была такой, что он снова чуть не потерял сознание, но адреналин гнал его вперед. Он пополз. Пополз к лестнице, оставляя за собой широкий кровавый след. Он не чувствовал ничего, кроме одной-единственной мысли: «Дверь. Добраться до двери».

— Ты куда собрался, сука?! — взревел Хёнджин позади. — Думал, сбежишь от меня?!

Феликс полз, цепляясь за холодный бетон свободной рукой. Каждый дюйм давался с нечеловеческим трудом. Лестница была так близко, всего в нескольких метрах. Он слышал за спиной торопливые шаги Хёнджина.

— Я из тебя фарш сделаю, тварь! — орал он. — Вернись сюда, ублюдок!

Феликс добрался до первой ступеньки. Он подтянулся на руках, затаскивая свое изувеченное тело наверх. Одна ступенька. Вторая. Свет из коридора казался спасением, обетованной землей. Он уже видел дверной проем. Еще немного.

Третья ступенька. Четвертая. Он почти у цели.

И тут его схватили за оставшуюся лодыжку. Железная хватка.

— Попался, — прорычал Хёнджин, и его голос был полон злобного торжества.

Он с силой дернул. Феликс покатился вниз по ступеням, ударяясь головой и плечами о бетон. Он закричал от боли и отчаяния, когда Хёнджин поволок его обратно вглубь подвала, как мешок с мусором. Кровавый след на полу стал еще шире.

Он снова швырнул его на стол, но на этот раз не стал тратить время на ремни. Он просто навалился на него всем телом, прижимая к холодной стали.

— Думал, ты самый умный? — шипел он, его лицо было в сантиметре от лица Феликса. Слюна брызгала ему на щеки. — Думал, я позволю своему самому красивому экспонату вот так просто уползти? Нет. Теперь никакого веселья. Теперь все будет быстро и больно.

Феликс уже не сопротивлялся. Сил не было. Надежды не было. Он просто смотрел в потолок, на тусклую лампочку, и его сознание медленно угасало. Перед глазами пронеслись лица друзей — улыбка Чана, ворчание Минхо, смех Джисона…

Он почувствовал, как Хёнджин схватил его за волосы, с силой отгибая голову назад, обнажая шею. В другой руке что-то блеснуло. Большой, широкий тесак.

— Ты будешь со мной. Всегда, — прошептал Хёнджин ему на ухо. — Каждая твоя часть. Навеки.

Последнее, что увидел Феликс в своей жизни, был безумный, восторженный взгляд Хван Хёнджина.

***

Хёнджин работал долго и методично. Кровь была повсюду, но его это не смущало. Он действовал с точностью и аккуратностью настоящего мастера. Он отделил голову. Затем руки и оставшуюся ногу. Он вскрыл грудную клетку и с благоговением извлек еще теплое сердце.

Когда все было кончено, он оглядел результат своей работы. На столе лежали аккуратно расчлененные части того, кто еще несколько часов назад был Ли Феликсом.

Он взял голову за белокурые волосы. Глаза были открыты и пусты, на губах застыл отпечаток предсмертного ужаса. Хёнджин улыбнулся.

— Какая красивая…

Он продел толстую бечевку под подбородком и затянул петлю. Затем подошел к центральной балке под потолком, где уже висело несколько таких же жутких трофеев, и подвесил голову Феликса. Она мягко качнулась из стороны в сторону, присоединяясь к молчаливому хору.

Затем он принялся за остальное. Он тщательно промыл каждую конечность, каждый орган. Подобрал банки нужного размера. Аккуратно, словно укладывая редкие цветы в вазу, он поместил руки, ноги и торс в стеклянные сосуды. Залил их консервирующим раствором.

Он поставил последнюю банку на полку, рядом с банкой, в которой плавало сердце. Он провел пальцем по стеклу, любуясь своим творением.

— Вот и все, мой милый Ликси, — прошептал он в тишине подвала, нарушаемой лишь капающей с потолка водой. — Теперь ты никуда не уйдешь. Теперь ты не сможешь меня предать. Теперь мы вместе. Навсегда. Навеки. Ты — мое лучшее творение. Мой самый красивый экспонат.

Он улыбнулся широкой, счастливой улыбкой. Той самой, что когда-то так пугала Феликса в цирковой гримерке. Только теперь за ней не было ничего, кроме звенящей пустоты и вечного, ненасытного голода.