Хз

Асгард всегда был местом холодного величия и безупречного порядка. Для Хеймдалля, Стража Биврёста, этот порядок был клеткой, прутья которой были выкованы из воли Всеотца. Одина не заботили чувства его слуг; его интересовала лишь верность и острота чувств его цепного пса.

– Ты снова отвлекаешься, Хеймдалль, – голос Одина прозвучал как хруст сухого льда. – Твой взор должен быть обращен на Гьяллархорн и границы миров, а не внутрь собственного никчемного воображения.

Хеймдалль, стоя на краю радужного моста, даже не обернулся. Его золотые глаза, способные видеть намерения живых существ, сейчас были полны горечи. Он чувствовал раздражение Бальдура, стоявшего неподалеку, и тяжелое, хмельное дыхание Тора, который вечно скучал в ожидании приказа.

– Я вижу всё, Всеотец, – процедил Хеймдалль сквозь зубы. – И я исполняю свой долг. Что еще тебе нужно?

– Мне нужно, чтобы ты перестал грезить о том, чего у тебя никогда не будет, – Один подошел ближе, его единственный глаз впился в профиль стража. – Любовь, привязанность, семья... это слабости. Ты — инструмент. Ты не предназначен для того, чтобы дарить жизнь. Ты предназначен для того, чтобы охранять её для меня.

– Я не просил твоего совета в том, что мне чувствовать, – огрызнулся Хеймдалль, его рука крепче сжала рукоять меча.

– Хватит дерзить! – вмешался Бальдур, сделав шаг вперед. – Отец прав. Посмотри на себя, ты же просто ходячий детектор лжи. Кто захочет быть рядом с тем, кто видит каждую грязную мыслишку?

Хеймдалль одарил Бальдура взглядом, полным такого презрения, что тот невольно замолчал. Гнев кипел в груди стража, но он лишь сильнее замкнулся в себе. Он ненавидел их всех. Ненавидел за то, что они считали его функции его сутью.

Ночами, когда Асгард погружался в призрачное сияние, Хеймдалль оставался один. В эти часы он позволял себе то, что Один назвал бы безумием. Он закрывал глаза и представлял не битвы и не предательства, а тепло. Маленькие ладошки, касающиеся его щек. Смех, который не был пропитан ядом или иронией. Он представлял, как держит на руках крошечное существо, чьи мысли были бы чисты, как первый снег, и чье доверие ему не пришлось бы завоевывать силой.

После Рагнарёка мир изменился. Один пал, Асгард в его прежнем виде перестал существовать, но Хеймдалль, вопреки пророчествам, выжил и обрел силу, о которой раньше не смел и мечтать. Став новым Всеотцом в восстающем из пепла мире, он не желал власти. Он желал лишь того, в чем ему отказывали веками.

В глубине своих новых покоев, скрытый от глаз выживших асов и ванов, Хеймдалль приступил к великому таинству. Ему не нужна была женщина, не нужны были союзы, построенные на политике или страсти. Он хотел сотворить жизнь из самой сути магии.

На массивном каменном столе лежали заготовки. Хеймдалль действовал с хирургической точностью. Он использовал чистейший свет Биврёста, застывший в кристаллах, чтобы вылепить тонкие, изящные кости. Он плел сосуды из золотых нитей божественной энергии, наполняя их жизненной силой самой земли.

– Вы будете совершенны, – шептал он, его пальцы, привыкшие к эфесу меча, теперь с невероятной нежностью формировали крошечные ребра. – В вас не будет ненависти Одина. Только свет.

Процесс длился долго. Он лепил мышцы из эфира, натягивал кожу, бледную и мягкую, словно лепестки яблони. Когда работа над телами была завершена, на столе лежали две маленькие фигуры. Хеймдалль затаил дыхание. Наступил самый важный момент — вдохнуть в них искру.

Он возложил руки на их груди и закрыл глаза, отдавая часть своей души, своего зрения и своего сердца. Комнату залил ослепительный, вибрирующий свет. Радужные всполохи заплясали по стенам, гул магии заполнил пространство. Хеймдалль чувствовал, как его силы уходят, но он лишь сильнее сжимал пальцы.

Когда свет утих, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом меховой подстилки на огромной кровати, куда он перенес свои творения.

Две маленькие девочки, близнецы, медленно потянулись. Их крошечные кулачки сжались, а затем тишину прорезал первый крик. Сначала одна, а затем и вторая зашлись в звонком, требовательном плаче.

Хеймдалль застыл. Его сердце, казалось, пропустило удар. Он бросился к кровати, и на его лице, всегда холодном и высокомерном, расцвела улыбка — искренняя, болезненно-счастливая.

– Тише, тише... я здесь, – пробормотал он, его голос дрожал. – Мои маленькие... мои дочки.

Он осторожно взял их на руки. Они были такими легкими, такими теплыми. Хеймдалль чувствовал их мысли — хаотичный поток ощущений: холод, голод, удивление. И в этом потоке не было ни капли зла.

– Слуги! – крикнул он, не сводя глаз с детей.

В дверях показались верные люди, принесшие заранее подготовленные ткани. Хеймдалль сам, никого не подпуская, укутал младенцев в мягчайший шелк и тонкую шерсть. Вскоре вошла кормилица — почтенная женщина из Асгарда, которая знала тайну своего господина.

– Они прекрасны, Всеотец, – тихо сказала она, принимая первую девочку для кормления. – Настоящее чудо.

Хеймдалль не ответил. Он просто смотрел, как они едят, как засыпают, и в этот момент он понял, что больше никогда не позволит никому диктовать ему, как жить.

Прошло шесть лет.

Сегодня в покоях Хеймдалля царил относительный хаос. Две шестилетние девочки, Эйр и Сигюн, были воплощением чистой энергии. Унаследовав от отца золотистые глаза и копну светлых волос, они, казалось, обладали способностью находиться в нескольких местах одновременно.

– Папа, смотри! Я поймала солнечный зайчик! – Сигюн прыгнула на кровать, едва не сбив Хеймдалля с ног.

– А я нарисовала Тора! – Эйр протянула ему кусок пергамента, на котором было изображено нечто, отдаленно напоминающее бородатую тучу с молотом. – Он здесь злой, потому что ты не разрешил ему забрать нас на охоту.

Хеймдалль вздохнул, стараясь сохранить строгое выражение лица, хотя внутри него всё таяло от любви.

– Тор — плохой пример для подражания, – отрезал он, забирая рисунок. – И сейчас не время для охоты. Сейчас время дневного сна.

– Ну па-а-ап! – хором заныли близняшки. – Мы не хотим спать! Мы хотим на Радужный Мост!

– Мост никуда не убежит, – Хеймдалль подхватил обеих дочерей под мышки, несмотря на их шутливое сопротивление, и усадил на кровать. – Если вы не поспите, вы будете капризничать вечером, когда придет время сказок.

– А ты расскажешь про то, как ты победил великана? – спросила Сигюн, укладываясь на подушку.

– Расскажу. Но только если через пять минут ваши глаза будут закрыты, – он накрыл их одеялом из меха снежного волка.

Хеймдалль сел на край кровати. Его строгий вид всегда был лишь щитом для внешнего мира, но здесь, с ними, он был другим. Он гладил их по головам, чувствуя, как их мысли замедляются, становясь тягучими и сонными.

– Папа... – прошептала Эйр, уже закрывая глаза. – А ты правда видишь всё-всё на свете?

– Почти всё, маленькая моя, – тихо ответил он.

– И нас ты тоже видишь насквозь? – сонно спросила Сигюн.

Хеймдалль улыбнулся и коснулся губами лба каждой из них.

– Вас мне не нужно видеть насквозь. Я просто знаю, что вы — лучшее, что когда-либо случалось с этим миром. А теперь спите.

Он сидел в тишине, слушая их ровное дыхание. За окном Асгард сиял в лучах вечного солнца, но для Хеймдалля весь мир теперь заключался в этой маленькой комнате. Он больше не был стражем чужих тайн. Он был отцом, и эта роль была самой важной битвой в его жизни, которую он не собирался проигрывать.