Группа тату

Гул в ушах все еще не утихал. Он вибрировал где-то глубоко под ребрами, смешиваясь с бешеным ритмом сердца, который Юля никак не могла унять. 2025 год. Кто бы мог подумать, что они снова окажутся здесь, в этом липком, прокуренном и до боли родном хаосе закулисья?

Юля ворвалась в гримерку первой, едва не снеся дверь с петель. Ее движения были резкими, порывистыми — в ней всегда было слишком много электричества, которое требовало выхода. Она сорвала с себя расшитый пайетками пиджак и швырнула его на кожаный диван.

– Ты видела их лица, Лена? – Юля резко обернулась к вошедшей следом Катиной. Глаза Волковой горели тем самым нездоровым, лихорадочным блеском. – Они выли! Они орали каждое слово так, будто от этого зависела их жизнь!

Лена молча прикрыла дверь, отсекая шум коридора, где суетились техники и охрана. Она выглядела спокойнее, но это было лишь на поверхности. Тонкие пальцы, расстегивавшие молнию на ботильонах, слегка подрагивали.

– Я видела, Юль, – тихо ответила Лена, присаживаясь перед зеркалом. – Сложно было не заметить десять тысяч человек, поющих «Нас не догонят» громче, чем работали наши мониторы.

– И это всё? «Я видела»? – Юля подлетела к ней, нависая сверху. От нее пахло дорогим парфюмом, потом и тем специфическим запахом сцены, который невозможно смыть никаким мылом. – Мы только что воскресили труп, Лена! Мы заставили это время повернуться вспять! Ты вообще понимаешь, что мы сделали?

Лена подняла взгляд на отражение Юли в зеркале. Волкова была как оголенный провод — тронешь, и убьет на месте. Взрывная, непредсказуемая, вечно балансирующая на грани между триумфом и катастрофой.

– Я понимаю, что у меня болят связки и кружится голова, – Лена постаралась придать голосу ровность. – И я понимаю, что нам уже не по девятнадцать, хотя ты, кажется, об этом забыла, когда прыгала в толпу.

Юля расхохоталась. Этот смех, чуть надтреснутый, хриплый, прошил тишину комнаты. Она схватила со стола бутылку воды, сделала жадный глоток и тут же отставила ее в сторону.

– Возраст — это для тех, у кого нет огня, – Юля опустилась на пол прямо у ног Лены, обхватив колени руками. – А у нас его столько, что можно сжечь этот город дотла. Опять.

Лена невольно протянула руку и коснулась коротких, взъерошенных волос Юли. Та на мгновение замерла, прикрыв глаза, как кошка, которая на секунду позволила себе слабость.

– Ты всегда была сумасшедшей, Волкова, – прошептала Лена. – Я думала, годы тебя остудят. Что ты станешь... солиднее.

– Солиднее? – Юля резко вскинула голову, и ее взгляд впился в лицо Лены. – Это значит скучнее? Мертвее? Нет, рыжая, не дождешься. Я чувствовала это там, на сцене. Каждую секунду. Когда наши руки соприкоснулись на финальной песне... ты ведь тоже это почувствовала? Тот разряд?

Лена отвела глаза. Она не хотела признаваться даже себе, что в тот момент ей показалось, будто последних двадцати лет одиночества и бесконечных сольных попыток просто не существовало. Не было ссор, не было судов, не было ледяного молчания длиной в вечность. Были только они — две точки в центре огромной вселенной, связанные невидимой нитью, которую не смогло перерезать даже время.

– Это был просто статический ток от микрофонов, – соврала Лена, хотя голос ее дрогнул.

– Ври больше, – Юля резко вскочила на ноги, ее настроение сменилось в одно мгновение, как это часто бывало. – Ты всегда была отличницей, Леночка. Правильной, рассудительной. Но ты не можешь врать мне. Я знаю тебя лучше, чем твоя мать, лучше, чем твои мужья. Я знаю, как бьется твое сердце, когда я рядом.

Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. В гримерке стало тесно. Юля давила своей энергетикой, заполняя собой всё пространство, не оставляя воздуха.

– Юля, прекрати, – Лена попыталась встать, но Волкова уперлась руками в подлокотники ее кресла, блокируя выход.

– Почему? – Юля прищурилась. – Тебе страшно? Боишься, что старые демоны проснутся? Так поздно, дорогая. Они уже не просто проснулись, они празднуют возвращение домой.

– Мы договорились, что это просто работа, – напомнила Лена, глядя прямо в горящие зрачки подруги. – Один тур. Ради фанатов. Ради того, чтобы поставить красивую точку.

– Точку? – Юля фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что Лене стало не по себе. – Ты сама-то в это веришь? Посмотри на себя. Ты светишься. Ты живая только тогда, когда мы стоим на одной сцене. Без меня ты — просто красивая певица с хорошим голосом. Со мной ты — Тату.

– Ты слишком много на себя берешь, – Лена попыталась оттолкнуть ее, но Юля даже не шелохнулась.

– Я беру ровно столько, сколько всегда принадлежало мне, – отчеканила Юля. – Мы можем сколько угодно играть в независимых взрослых женщин, но этот концерт доказал всё. Мы — это хаос. Мы — это взрыв. И ты любишь этот взрыв так же сильно, как и я.

Юля внезапно потянулась к столу, схватила стакан с остатками виски и одним глотком осушила его. Ее движения были дергаными, нервными. Она начала мерить комнату шагами, словно запертый в клетке зверь.

– Знаешь, что самое смешное? – она обернулась на каблуках. – Все эти люди в зале... они ведь пришли не за ностальгией. Они пришли посмотреть, как мы уничтожим друг друга. Или как мы снова станем одним целым. Им нужна эта драма.

– А что нужно тебе, Юля? – тихо спросила Лена, поднимаясь с кресла.

Волкова замерла. Ее плечи, до этого напряженные, вдруг опали. Она посмотрела на Лену — на этот раз без вызова, без этой вечной брони из наглости и агрессии. В глубине ее глаз промелькнуло что-то пугающе хрупкое.

– Мне нужно, чтобы это не заканчивалось, – призналась она, и ее голос на секунду стал тем самым, из 2003-го. – Я не хочу возвращаться в тишину, Лена. Там, в тишине, я слышу только то, как быстро уходит время. А на сцене... там мы вечные.

Лена подошла к ней. Медленно, осторожно, словно боясь спугнуть этот редкий момент искренности. Она положила руку Юле на плечо, чувствуя, как ту колотит мелкая дрожь.

– Мы не можем жить на сцене вечно, – мягко сказала Лена. – Сцена — это иллюзия.

– Тогда я хочу жить в этой иллюзии! – Юля снова вспыхнула, сбросив руку Лены. – Я не хочу твоей «правильной» жизни! Я хочу этой боли, этого драйва, этого безумия! Почему ты всегда пытаешься всё заземлить? Почему ты не можешь просто упасть вместе со мной?

– Потому что кто-то из нас должен помнить, как раскрывать парашют, – Лена грустно улыбнулась. – Иначе мы просто разобьемся. Снова. Ты помнишь, как это было больно в прошлый раз?

Юля промолчала. Она подошла к окну, за которым в ночи светились огни стадиона, где еще недавно бушевала толпа. Отражение в стекле двоилось.

– Иногда мне кажется, – заговорила Юля, не оборачиваясь, – что мы разбились еще тогда, в Японии. Или в Америке. А всё, что было потом — это просто затянувшаяся агония. И сегодняшний концерт... это как дефибриллятор. Разряд — и сердце снова дернулось.

– И что теперь? – Лена подошла сзади, остановившись в шаге. – Еще один разряд? Завтра в другом городе?

– И послезавтра, – Юля резко обернулась, и в ее глазах снова заплясали черти. – И через неделю. Мы пройдем этот тур так, чтобы у всех искры из глаз посыпались. Я хочу, чтобы они запомнили нас такими — неуправляемыми.

Она вдруг шагнула к Лене и крепко, почти до боли, схватила ее за предплечья.

– Обещай мне одну вещь, Катина.

– Какую? – Лена почувствовала, как пересохло в горле.

– Обещай, что завтра на сцене ты не будешь «просто работать». Обещай, что ты будешь ненавидеть меня, любить меня, хотеть меня убить — что угодно, только не оставайся равнодушной. Я не вынесу твоего профессионализма.

Лена смотрела на нее — на эту женщину, которая принесла в ее жизнь столько боли и столько же невозможного, ослепительного счастья. Юля была ее персональным проклятием и ее величайшим даром.

– Я никогда не была к тебе равнодушна, Юль, – тихо ответила Лена. – Ты же знаешь. Это невозможно.

Юля внимательно вглядывалась в ее лицо, ища подвох, но нашла только усталость и ту самую глубокую привязанность, которую не смогли стереть годы разлуки. Она медленно разжала пальцы, оставляя красные следы на белой коже Лениных рук.

– Ладно, – Волкова резко отстранилась, возвращая себе привычную маску дерзости. – Иди смывай свой грим, рыжая. Завтра вылет в шесть утра. Если опоздаешь, я выкину твои чемоданы прямо из самолета.

– Ты не меняешься, – Лена покачала головой, направляясь к ванной комнате.

– А зачем менять совершенство? – донесся ей в спину хриплый смех.

Когда дверь за Леной закрылась, Юля снова подошла к зеркалу. Она смотрела на себя — на морщинки в уголках глаз, на жесткую линию рта. Она знала, что этот тур — их последний танец на краю пропасти. И она была намерена сделать этот танец самым красивым в истории.

Она достала из сумочки помаду, ту самую, вызывающе красную, и размашисто написала на зеркале: «2025».

– Нас не догонят, – прошептала она в пустоту гримерки, и в этом шепоте было больше угрозы, чем обещания.

Через пятнадцать минут, когда Лена вышла, Юля уже сидела на подоконнике, куря в открытое окно, несмотря на все запреты. Дым струился в ночной воздух, смешиваясь с туманом.

– Юля, здесь нельзя курить, – привычно заворчала Лена, вытирая волосы полотенцем.

– Оштрафуй меня, – Волкова выпустила густое облако дыма и подмигнула. – Вычти из моего гонорара.

Лена вздохнула, но в этом вздохе не было злости. Было странное, почти забытое чувство дома. Как будто всё встало на свои места. Мир снова стал опасным, ярким и абсолютно непредсказуемым.

– Пойдем, – сказала Лена, бросая полотенце на стул. – Машина ждет.

– Пойдем, – Юля спрыгнула с подоконника, одним движением затушив сигарету о подошву ботинка. – Но учти, я не собираюсь спать. В этом городе отличные клубы, а у меня еще слишком много адреналина.

– Юля, нет. Нам нужно отдохнуть.

– «Юля, нет», «Юля, нельзя»... – Волкова уже тянула ее за руку к выходу. – Ты как заезженная пластинка! Поехали, Лена! Давай просто вспомним, каково это — когда тебе плевать на завтрашний день!

Лена хотела возразить, хотела напомнить о графике, о голосе, о здравом смысле. Но она посмотрела на Юлю — на этот живой сгусток энергии, на этот огонь, который когда-то согрел ее и чуть не сжег дотла. И она поняла, что у нее нет сил сопротивляться. Не сегодня.

– Ладно, – сдалась Лена. – Но только на час.

– Час в моем понимании — это до рассвета, – Юля распахнула дверь гримерки, и они вышли в коридор, где их тут же ослепили вспышки камер случайных папарацци, прорвавшихся через кордон.

Юля привычно перехватила руку Лены, переплетая их пальцы. Крепко. Надежно. Так, как это было тысячи раз до этого.

– Готова? – спросила Юля, не глядя на нее, а лишь вызывающе улыбаясь в объективы.

– С тобой — никогда, – ответила Лена, сжимая ее ладонь в ответ. – Но у меня, кажется, нет выбора.

Они шли по длинному коридору стадиона, и звук их шагов эхом отдавался от бетонных стен. Две женщины, две легенды, два осколка одной разбитой медали, которые сегодня снова попытались срастись. Впереди была неизвестность, турне через полмира и миллионы глаз, ждущих их падения или их триумфа.

Но сейчас, в этот конкретный момент, существовал только этот коридор, тепло чужой ладони и бешено колотящееся сердце, которое впервые за долгие годы чувствовало себя на своем месте.

– Нас действительно не догонят, да? – тихо спросила Лена, когда они уже подходили к выходу на парковку.

Юля остановилась, повернулась к ней и посмотрела так, будто видела ее насквозь.

– Нас даже не посмеют преследовать, – ответила она.

И в этом была вся Юля Волкова. Взрывная, невозможная и единственная, кто мог заставить Лену Катину поверить в то, что 2025 год — это не конец пути, а всего лишь новое, самое громкое начало.

Машина тронулась, унося их в огни ночного города. За окном мелькали лица фанатов, дежуривших у служебного входа, плакаты с их именами и бесконечные огни мегаполиса. Юля прислонилась головой к стеклу, продолжая держать Лену за руку. Электричество между ними никуда не исчезло — оно просто затаилось, готовое вспыхнуть с новой силой завтра вечером, когда погаснет свет и первые аккорды разорвут тишину зала.

Первый концерт был окончен. Но шоу только начиналось.