Азан

Золотистые лучи солнца пробивались сквозь плотный изумрудный полог джунглей, расчерчивая влажную землю длинными светлыми полосами. Тарзан сидел на толстой ветви гигантского фикуса, свесив мускулистые ноги вниз. Его кожа, смуглая от постоянного пребывания на солнце и покрытая сетью мелких шрамов, лоснилась от влаги. Прошел год с тех пор, как он вонзил костяной нож в сердце Сабора, отомстив за смерть своих сородичей и доказав стае, что он — не просто бесшерстный уродец, а полноправный защитник.

Но сегодня победа над леопардом казалась чем-то бесконечно далеким. Внутри Тарзана росло странное, тягучее чувство, которое нельзя было заглушить ни охотой, ни криком победы. Он наблюдал за тем, как внизу, на поляне, копошилось племя.

Керчак, массивный вожак с серебристой спиной, лениво перебирал шерсть одной из самок. Но взгляд Тарзана был прикован не к ним. Он смотрел на Терка. Точнее, на то, как Терк — его верный друг и вечный задира — боролся в шутливой схватке с другим молодым самцом. Их мощные тела переплетались, они глухо рычали, демонстрируя силу и ловкость.

Тарзан почувствовал, как в груди разливается жар. Это не было чувством голода или ярости. Это было восхищение формой, мощью мышц под густым черным мехом, запахом мускуса и дикой силы.

Он давно заметил, что его не тянет к самкам стаи. Их мягкость и покорность оставляли его равнодушным. Но когда он видел Керчака или молодых самцов, его сердце начинало биться в бешеном ритме, а дыхание становилось прерывистым.

– Эй, Человек-обезьяна! – Громкий голос Терка вырвал его из раздумий. – Хватит считать облака, спускайся сюда. Мы собираемся идти к водопаду за свежими корнями.

Тарзан легко спрыгнул вниз, спружинив на сильных ногах. Он был полностью наг, как и в день своего рождения; одежда была для него понятием неведомым, как и сам факт существования других существ, похожих на него. Для него его нагота была естественной, хотя он и осознавал свою «неправильность» — отсутствие меха делало его уязвимым, но и невероятно чувствительным к каждому дуновению ветра.

– Я иду, – отозвался он на языке горил, который состоял из гортанных звуков и жестов.

Подойдя к Терку, Тарзан невольно задержал взгляд на его широкой груди. Он протянул руку и слегка коснулся плеча друга, имитируя жест ухаживания, который видел у старших самцов.

Терк резко отстранился, его глаза округлились.

– Ты чего это? – буркнул он, отходя на шаг. – Мы же просто идем за едой.

Тарзан почувствовал, как к горлу подкатил ком. Это был не первый раз. За последние месяцы он несколько раз пытался проявить знаки внимания к тем, кто ему нравился. Но каждый раз он сталкивался либо с непониманием, либо с глухим раздражением.

– Мне нравится твоя сила, Терк, – тихо произнес Тарзан, стараясь вложить в звуки всю ту нежность, которую он ощущал. – Я хотел бы... быть ближе. Как пара.

Терк замер, а затем разразился коротким, лающим смехом, в котором, однако, не было радости.

– Ты совсем с ума сошел от солнца? – Терк покачал головой. – Ты — это ты. Странный, голый, безволосый. Самцы не становятся парой с самцами, Тарзан. И уж точно не с кем-то вроде тебя. Иди найди себе Калу, пусть она тебя причешет.

Слова друга ударили больнее, чем когти Сабора. Тарзан стоял неподвижно, глядя, как Терк уходит вглубь зарослей, даже не обернувшись.

Вечером, когда стая устроилась на ночлег в гнездах из ветвей, Тарзан не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя на далекие звезды, которые мерцали сквозь листву. Он понимал свою природу. В джунглях всё было просто: ты либо охотник, либо добыча; ты либо часть стаи, либо изгой. Он принял то, что его привлекают самцы. Это было так же естественно для него, как умение лазать по лианам. Но джунгли, такие терпимые к его физической слабости в детстве, оказались жестоки к его сердцу.

Утром он решил попробовать еще раз. Его целью стал Брут — молодой, амбициозный самец, который часто хвастался своей силой. Тарзан нашел его у ручья.

– Брут, – позвал Тарзан, выходя из тени деревьев.

Самец обернулся, скаля зубы в полуулыбке.

– О, убийца леопардов. Пришел помериться силой?

– Нет, – Тарзан подошел ближе, его движения были грациозными и осторожными. – Я принес тебе плоды марулы. Самые спелые.

Он протянул горсть сочных фруктов. Брут взял их, жадно вгрызаясь в мякоть, но когда Тарзан сделал шаг вперед и попытался прижаться своим плечом к его боку — жест высшего доверия и привязанности — Брут грубо толкнул его в грудь.

– Уходи, Бесшерстный, – прорычал Брут, и в его голосе послышалась настоящая угроза. – Ты ведешь себя как глупая самка в период течки, но у тебя нет даже хвоста, чтобы вилять им. Ты противен мне.

Тарзан отлетел назад, ударившись спиной о ствол дерева. Боль в мышцах была ничем по сравнению с пустотой, открывшейся внутри.

– Почему? – спросил он, с трудом поднимаясь. – Разве я не защищаю стаю? Разве я не делюсь добычей?

– Ты — ошибка, – отрезал Брут, отворачиваясь. – Керчак терпит тебя, потому что Кала тебя любит. Но никто из нас не примет тебя в свое гнездо.

Тарзан ушел в самую глубь леса, туда, где деревья росли так густо, что свет почти не проникал к земле. Он нашел небольшое озеро с кристально чистой водой и заглянул в него.

Отражение пугало его. Гладкая кожа, странные черты лица, отсутствие клыков. Он был один во всем мире. Не было никого, кто был бы похож на него, и не было никого, кто захотел бы разделить с ним его одиночество.

– Я — гей, – прошептал он слово, которое сам придумал для обозначения своего чувства, основываясь на каких-то обрывках инстинктов и звуков природы. – Я хочу любить их. Но они видят во мне только урода.

Он сел на берегу, обхватив колени руками. В этот момент он почувствовал себя по-настоящему голым — не потому, что на нем не было одежды, а потому, что его душа была выставлена напоказ перед равнодушными джунглями.

Сзади послышался шорох. Тарзан мгновенно напрягся, рука потянулась к ножу на поясе из жил, но он тут же расслабился. Это была Кала.

Она подошла тихо и положила тяжелую, теплую ладонь ему на голову.

– Мой сын грустит, – тихо сказала она.

– Мама, почему я не такой, как они? – Тарзан поднял на нее глаза, полные непролитых слез. – Дело не только в коже. Я смотрю на Терка, на Брута... и я хочу быть с ними так, как Керчак с тобой. Но они смеются. Или злятся.

Кала вздохнула, прижимая его к себе. Она мало что понимала в тонкостях влечения, но она чувствовала боль своего ребенка.

– Джунгли велики, Тарзан, – произнесла она, поглаживая его по волосам. – Но они живут по старым правилам. Ты пришел из другого мира, даже если ты его не помнишь. Твое сердце поет другую песню.

– Но я не хочу петь ее один, – прошептал он.

– Тогда пой для себя, – ответила Кала. – Ты победил Сабора. Ты сильнее многих из них. Возможно, когда-нибудь они поймут, что сила не только в мышцах, но и в праве быть собой.

Тарзан отстранился и посмотрел на свое отражение в воде. Он не встретит людей, он не узнает о существовании Лондона или цивилизации. Его миром навсегда останутся эти лианы, этот запах прелой листвы и этот вечный зной.

Он встал, расправив плечи. Его тело было совершенным инструментом выживания, созданным самой природой. Если стая не принимает его чувств, он заставит их уважать его право на эти чувства.

– Я не изменюсь, – сказал он, глядя в глаза своему отражению. – Если им нужен защитник, им придется принять и то, кто я есть.

Он развернулся и легким движением запрыгнул на нижнюю ветвь дерева. Он не перестанет искать. Возможно, где-то за великими горами или по ту сторону большой воды есть кто-то, кто увидит в нем не «бесшерстную обезьяну» и не «ошибку», а мужчину, способного на великую любовь.

А пока... пока у него были его джунгли.

Тарзан издал громкий, пронзительный крик, который эхом разнесся над кронами деревьев. Это не был крик ярости или победы. Это был манифест.

Внизу, на поляне, Керчак поднял голову, прислушиваясь к звуку. Терк на мгновение замер, перестав жевать корень. В этом крике было что-то новое — горькая гордость и непоколебимая решимость.

Тарзан исчез в зеленой гуще, двигаясь быстрее ветра. Он был один, но он больше не был слаб. Его нагота стала его доспехом, а его правда — его оружием.

Проходя мимо гнезда Брута, Тарзан намеренно замедлил шаг и посмотрел самцу прямо в глаза. В этом взгляде не было просьбы. Только холодное осознание своей силы. Брут первым отвел глаза и глухо зарычал, отступая в тень.

Тарзан усмехнулся. Пусть они не хотят его любви. Его уважение им всё равно придется заслужить.

Он забрался на самую вершину гигантского дерева, откуда открывался вид на бескрайний океан зелени. Где-то там, за горизонтом, садилось солнце, окрашивая мир в цвета крови и золота. Тарзан сел на ветку, вдыхая ночной воздух. Он был геем, он был человеком, он был зверем. И, впервые за долгое время, ему было этого достаточно.