Дурак. Продолжение

Было декабрьское утро. Снег падал и падал, укрывая грязный серый город чистым саваном, будто пытаясь спрятать под собой всё то уродство, что творилось в нём этой ночью. Дмитрий очнулся на заднем сидении старой иномарки. Тело отозвалось резкой болью в ребрах и висках, во рту стоял металлический привкус крови. Перед глазами всё плыло, но холодный воздух из приоткрытого окна понемногу приводил в чувство.

– Куда Вы меня везёте? – прохрипел он, пытаясь приподняться.

Мужчина за рулем мельком взглянул в зеркало заднего вида. Его лицо было сосредоточенным, серым от усталости, а под глазами залегли глубокие тени.

– Тебя спасаю. Можно без формальностей. Я — Сергей Орлов, журналист. Я знаю, кто ты, Дима.

Никитин прикрыл глаза, вспоминая последние часы. Трещина, ползущая по стене, крики людей, безразличие чиновников и, наконец, удары тяжелых сапог по ребрам.

– Я видел тебя на юбилее Галагановой в кафе, – продолжал Орлов, уверенно маневрируя по заснеженной трассе. – Когда ты один на один обратился к ней по поводу общаги, я понял, что ты пересёк точку невозврата. Плевать она хотела на ремонт здания вместе с начальником ЖКХ Федотовым. Вас вместе с ним и начальником пожарной охраны Матюгиным менты повезли якобы посмотреть эвакуацию жильцов, а на самом деле в глухомань, чтобы избавиться от вас по приказу начальника УВД Саяпина.

Дмитрий сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. Перед глазами встала сцена на берегу реки: холод, темнота и двое мужчин, которые еще вчера вершили судьбы города, а теперь стояли на коленях перед расстрельной ямой.

– Федотов покаялся незадолго до гибели, – тихо произнес Дима, глядя в окно на мелькающие деревья. – Он даже уговорил ментов отпустить меня. Я помог Маше и Антону покинуть город, а сам самостоятельно попытался всех спасти. Вывел их на улицу... А тот алкаш... он натравил толпу на меня. Избили.

– Зря полез играть в героя, – жестко отрезал Сергей. – Я слышал, этот тип, который на тебя первый кинулся, потом домой вернулся и избил жену и дочь, подозревая, что они все деньги пропили. О чём ты думал, Дима? Ты забыл, что у тебя семья есть? Сын пятилетний, отец, мать?

Никитин молчал. В голове пульсировала одна и та же мысль: «Они же там все погибнут». Восемьсот человек в гнилой коробке, которая может сложиться в любую секунду.

– Это было необдуманно... – наконец выдавил он. – Наверное. Но как иначе-то? Они же люди.

– Люди, которые тебя чуть не убили, защищая свой клоповник, – Орлов ударил по рулю ладонью. – А ты следил всё это время?

– Враг моего врага мне друг, – журналист чуть сбавил скорость, въезжая в густой туман. – Думал, я дам Галагановой и Саяпину просто так разобраться с тобой? Я шёл за ними от самого ресторана. Я всё видел в ту ночь под мостом и записал расстрел Матюгина и Федотова. У меня есть компромат, Дима. Настоящий. Не просто слухи о растратах, а мокрое дело.

Дмитрий посмотрел на затылок водителя. В этом человеке чувствовалась какая-то злая решимость, которой самому Диме, возможно, не хватало. Дима хотел спасти, а Орлов, похоже, хотел уничтожить.

– И что теперь? – спросил Никитин. – Общага всё равно упадет.

– Теперь мы едем не в твой отдел, где всё куплено Саяпиным, – Сергей кивнул на дорожный указатель. – Нам надо обратиться в УМВД по Тульской области и Следственное управление Следственного Комитета. Там у меня есть пара зацепок. Галаганова думает, что концы в воду спрятала, но она не учла, что свидетель остался жив. И не один.

– Я не свидетель, – Дима покачал головой. – Я просто сантехник.

– Ты — единственный, кто не побоялся сказать правду в лицо этой своре, – Орлов посмотрел на него через зеркало, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на уважение. – Нам нужно довезти эти записи. Если мы сейчас сдадимся или просто спрячемся, Федотов и Матюгин погибли зря. И те люди в общаге... если дом рухнет, это будет уже не просто халатность. Это будет массовое убийство.

Машина подпрыгнула на ухабе, и Дима поморщился от боли. Он вспомнил лицо матери, когда она плакала на кухне, вспомнил суровый взгляд отца, который всю жизнь учил его быть честным. «Дурак», — так его называли. Потому что честность в этом мире выглядела как безумие.

– Почему ты помогаешь мне? – спросил Дима. – Ты ведь мог просто опубликовать запись и стать знаменитым. Зачем подобрал меня, рисковал?

Сергей долго молчал, вглядываясь в белую пелену дороги.

– Потому что я тоже долго был «умным», – наконец ответил он. – Писал статьи, которые ничего не меняли. Брал интервью у тех, кто ворует миллионами, и вежливо улыбался им в ответ. А потом увидел тебя. Ты стоял там, в этой своей красной куртке, перед всей этой разодетой мразью, и дрожал от страха, но говорил. Я тогда подумал: если этот парень не побоялся, то мне-то чего терять?

Дима дотронулся до своей куртки. Она была испачкана в грязи и крови, молния заедала, но она всё еще была на нем. Его броня. Его клеймо.

– Маша... – прошептал он. – Она сказала, что мы никто друг другу. Что я ей жизнь сломал.

– Женщины часто говорят такое, когда им страшно за детей, – вздохнул Орлов. – Когда всё закончится, когда Галаганову возьмут под белы рученьки, она поймет. Главное сейчас — выжить.

Снег усиливался. Дворники с трудом справлялись с налипшей кашей. Впереди, за горизонтом, лежал областной центр, где решалась судьба не только восьмисот жильцов разваливающейся общаги, но и самого Димы.

– А если там тоже всё схвачено? – спросил Никитин, глядя на свои разбитые костяшки пальцев.

– Везде всё схвачено быть не может, – жестко ответил журналист. – Всегда найдется кто-то, кто хочет занять место Саяпина или Галагановой. Мы воспользуемся их жадностью, раз их совесть давно сдохла.

Дима откинулся на спинку сиденья. Перед глазами снова возникла та трещина. Она росла, дышала, она была живым воплощением всей той гнили, что проела его город. Он закрыл глаза и увидел Антона. Сын строил домик из кубиков и смеялся.

– Мы успеем? – тихо спросил он.

– Сделаем всё, что сможем, – ответил Орлов. – Спи, Дима. Тебе понадобятся силы. В Туле нас никто не ждет с цветами.

Машина неслась по ночному шоссе, разрезая фарами тьму. Внутри маленького салона было тепло, но Диму всё равно била дрожь. Он знал, что назад пути нет. Он знал, что даже если дом устоит, его жизнь никогда не будет прежней. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и разочарования, всё еще теплилась та самая «дурацкая» надежда, что правда может чего-то стоить.

Снег продолжал падать, заметая следы ушедшей ночи, словно давая миру шанс начаться заново, с чистого, белого листа. Но Дима знал: под снегом всегда остается грязь. И её придется выгребать. Кому-то же надо.