Любовь

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо над Токио в цвета спелой сливы и запекшейся крови. В элитном жилом комплексе в районе Роппонги было непривычно тихо. Эту тишину в квартире Хайтани можно было потрогать руками — она была густой, липкой и тревожной, как затишье перед штормом.

Ран Хайтани сидел в глубоком кожаном кресле, лениво перебирая пальцами тяжелую золотую цепь на шее. Его взгляд, обычно насмешливый и холодный, был прикован к закрытой двери детской. На столе перед ним стоял бокал дорогого виски, к которому он еще не притронулся.

Дверь тихо скрипнула, и в гостиную вошла девушка. Она двигалась почти бесшумно, словно боялась потревожить тени, пляшущие на стенах. Её длинное домашнее платье скрывало фигуру, но не могло скрыть ту скованность, с которой она держала плечи.

– Уснули? – голос Рана прозвучал неожиданно мягко, но в этой мягкости слышался металл.

– Да, – она остановилась в нескольких шагах от него, не смея подойти ближе. – Рин сказал, что хочет завтра в парк. А маленькая... она просто устала.

Ран усмехнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Он поднялся, медленно, по-кошачьи, и подошел к ней. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, слегка натягивая их — не настолько, чтобы причинить резкую боль, но достаточно, чтобы она почувствовала его власть.

– В парк, значит? – он наклонился к её уху, обжигая дыханием. – Ты ведь знаешь, что выход на улицу нужно заслужить, дорогая. В прошлый раз ты слишком долго смотрела на того продавца в цветочном магазине.

– Я просто выбирала лилии, Ран, – прошептала она, закрывая глаза. – Ты же сам просил, чтобы дома всегда были свежие цветы.

– Я просил цветы, а не твое внимание к посторонним мужчинам, – его голос стал тише, и в нем прорезалась опасная хрипотца. – Ты забываешь, чья ты. Чья это фамилия стоит в твоем паспорте. Чьих детей ты качаешь по ночам.

Он резко притянул её к себе, вжимаясь в её тело своим. Она не сопротивлялась. За годы их брака она выучила: сопротивление только разжигает в нем того зверя, который когда-то заставил весь Токио дрожать перед братьями Хайтани. Любовь Рана была похожа на удавку — красивая, шелковая, дорогая, но она неумолимо затягивалась на шее, лишая воздуха.

– Ты боишься меня? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

– Ты знаешь ответ, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Хорошо. Страх — это форма уважения. А я ценю уважение превыше всего, – он отпустил её волосы и нежно провел большим пальцем по её нижней губе. – Иди на кухню. Приготовь ужин. Риндо скоро придет, у нас есть дела, которые нужно обсудить.

Она кивнула и поспешила уйти, чувствуя его взгляд на своей спине. На кухне, среди сверкающего хрома и дорогого мрамора, она наконец позволила себе выдохнуть. Её руки дрожали, когда она доставала овощи из холодильника.

Свадьба с Раном Хайтани казалась когда-то сказкой. Красивый, богатый, влиятельный — он ворвался в её жизнь, сметая все преграды. Она верила, что его жестокость останется там, на улицах, в разборках группировок, а дома он будет её защитником. Она ошибалась. Для Рана весь мир был территорией, которую нужно было пометить и подчинить. И она стала его самой ценной территорией.

Входная дверь хлопнула. Послышались тяжелые шаги и голос Риндо, более резкий и отрывистый, чем у брата.

– Опять мусор из «Канто» лезет на нашу территорию, – ворчал младший Хайтани, проходя в гостиную. – Ран, нам нужно решить это сегодня, иначе Майки будет недоволен.

– Успокойся, Рин-рин, – лениво отозвался Ран. – Сначала ужин. Моя птичка как раз что-то готовит.

Она вздрогнула от этого прозвища. «Птичка». В золотой клетке с обрезанными крыльями.

Через полчаса они сидели за столом. Дети спали за стеной, а здесь, в столовой, решались судьбы людей. Ран и Риндо обсуждали поставки, долги и наказания для тех, кто посмел перейти им дорогу. Она сидела молча, глядя в свою тарелку, стараясь стать невидимой.

– Эй, – Риндо постучал вилкой по краю её тарелки. – Ты чего такая кислая? Брат тебя обижает?

– Нет, Риндо, всё хорошо, – она заставила себя улыбнуться.

– Не лги ему, – Ран меланхолично жевал кусок мяса. – Она просто расстроена, что завтра не пойдет в парк. Я решил, что ей полезно побыть дома.

Риндо хмыкнул, бросив на неё короткий, почти сочувственный взгляд, который тут же скрылся за маской безразличия. Он знал своего брата лучше всех. Знал, что любовь Рана — это болезнь, одержимость, не знающая границ.

– Кстати, – Ран отложил приборы и вытер губы салфеткой. – Я купил тебе подарок. Он в спальне на комоде.

Она знала эти «подарки». Обычно это были баснословно дорогие украшения, которые он надевал на неё сам, словно клеймо. Или платья, которые он выбирал на свой вкус — закрытые, строгие, подчеркивающие её принадлежность ему.

– Спасибо, Ран.

– Иди посмотри, – приказал он. – Мы с братом закончим здесь сами.

Она поднялась и вышла из столовой. В спальне, на полированной поверхности комода, лежала бархатная коробочка. Внутри оказался браслет — тяжелое золото, усыпанное бриллиантами. Красиво. Дорого. И с очень крепким замком, который она не могла расстегнуть самостоятельно.

Она села на край кровати, глядя в окно. Токио сиял миллионами огней. Где-то там люди гуляли, смеялись, влюблялись и расставались. А здесь, в этом безупречном интерьере, время словно застыло.

Дверь спальни открылась спустя десять минут. Ран вошел, плотно закрыв её за собой. Он не стал включать свет, довольствуясь отблесками неоновых вывесок с улицы.

– Тебе нравится? – он подошел сзади, кладя руки ей на плечи.

– Он прекрасен.

– Как и ты, – он наклонился, вдыхая запах её кожи. – Знаешь, почему я выбрал именно его? Он напоминает мне о том вечере, когда я впервые тебя увидел. Ты была такой же яркой и такой же недоступной.

– Я никогда не была недоступной для тебя, – тихо сказала она.

– О, была. В твоих глазах была искра независимости. Мне потребовалось много времени, чтобы погасить её, – он развернул её к себе, заставляя смотреть в лицо. – Ты ведь не жалеешь? У тебя есть всё. Дом, дети, деньги. Моя любовь.

– Твоя любовь причиняет боль, Ран.

Он замер на мгновение, и его глаза опасно сузились. В комнате стало физически холодно. Но затем он вдруг рассмеялся — тихим, вкрадчивым смехом, от которого по её спине пробежал мороз.

– Боль — это доказательство того, что ты жива. И что ты чувствуешь меня. Если бы я был к тебе безразличен, я бы просто тебя не замечал. Но я замечаю каждый твой вздох. Каждую слезу.

Он подхватил её на руки и перенес на кровать. В этом жесте было столько же нежности, сколько и грубой силы.

– Завтра, – прошептал он, расстегивая пуговицы на её платье, – если ты будешь послушной ночью, я, возможно, позволю тебе выйти на балкон. А в парк... в парк мы пойдем все вместе. В следующие выходные. Под моим присмотром.

Она закрыла глаза, принимая его поцелуи, которые больше походили на укусы. Это была её жизнь. Её тюрьма. Её любовь, вывернутая наизнанку и превращенная в инструмент контроля.

Где-то в соседней комнате заплакал ребенок. Она дернулась, порываясь встать, но Ран крепче прижал её к матрасу.

– Риндо посмотрит, – отрезал он. – Сейчас ты принадлежишь только мне.

Она перестала сопротивляться. В этом доме желания Рана Хайтани были законом, а его любовь — единственным солнцем, которое ей было позволено видеть. Она знала, что завтра он снова будет галантным, будет играть роль идеального мужа и отца, пока какая-нибудь мелочь снова не вызовет в нем вспышку собственнического безумия.

А пока... пока ей оставалось только тонуть в этой темноте, надеясь, что когда-нибудь её дети смогут дышать свободнее, чем она. Хотя, глядя на маленького Рина, который уже сейчас пытался во всем подражать отцу, она втайне боялась, что порода Хайтани не знает другого пути, кроме пути силы и обладания.

– Я люблю тебя, – прошептал Ран, и в его голосе на мгновение промелькнуло что-то похожее на искренность, на человеческую уязвимость.

– Я знаю, – ответила она, глядя в потолок, где дрожали тени от проезжающих внизу машин. – Я знаю, Ран.

Это была правда. Он любил её так, как умел — разрушительно, эгоистично, до хруста костей. И в этой извращенной реальности это было единственное, что держало их мир вместе, не давая ему рассыпаться в прах под тяжестью их собственных грехов.