Когда маски спадут

За окном панорамного кабинета лондонское небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами. Мелкий, противный дождь бился в стекло, и Том чувствовал это кожей. Его левое колено, разбитое еще в те времена, когда он считал драки на задворках пабов лучшим досугом, отозвалось тупой, изматывающей болью. Старая травма всегда напоминала о себе в такую погоду, словно шептала: «Ты всё тот же уличный мальчишка, Харди, сколько бы дорогих костюмов ты ни купил».

Том сидел в глубоком кожаном кресле, расслабив узел галстука. Пиджак был небрежно брошен на диван. В стакане в его руке глухо звякнул лед. Он пришел домой поздно, выжатый как лимон после бесконечных переговоров, и единственное, чего ему хотелось — это тишины. Но тишина в этом доме теперь пахла не пылью и одиночеством, а чем-то сладким, цветочным и неуловимо дерзким.

Дверь в гостиную приоткрылась. Аня заглянула внутрь, замирая на пороге. На ней были широкие серые спортивные штаны, которые висели на её изящных бедрах, и короткая черная майка, открывающая полоску фарфорово-белой кожи на животе. Её темно-русые волосы были собраны в небрежный пучок, а длинные ногти-стилеты, выкрашенные в глубокий винный цвет, постукивали по косяку.

– Ты поздно, – негромко сказала она. Её зелено-желтые глаза внимательно изучали его лицо, задерживаясь на жесткой щетине и усталых складках у губ.

– Работа не волк, кнопка, – отозвался Том, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Алкоголь уже начал приятно туманить мозг. – Она — стерва, которая выпивает из тебя все соки.

Он жестом пригласил её войти. Аня прошла вглубь комнаты, двигаясь с той грацией, которая всегда заставляла его сердце биться чуть быстрее. Она не была ребенком, хоть он и называл её так. В этой девятнадцатилетней девчонке было больше стержня и гордости, чем во многих его бизнес-партнерах.

– Ты пьешь один, – она присела на край журнального столика прямо перед ним. – Дядя сказал бы, что это плохой знак.

Том усмехнулся, обнажая зубы. В его серых глазах промелькнул опасный огонек.

– Твой дядя много чего говорит. Но сейчас его здесь нет. Есть только я, ты и это чертово колено, которое решило, что сегодня идеальный день, чтобы поныть.

Аня перевела взгляд на его ногу, и её лицо смягчилось. Она знала о его прошлом — о тех временах, когда дисциплина была для него пустым словом, а жизнь измерялась количеством выкуренных сигарет и скоростью мотоцикла.

– Давай отвлечемся, – предложила она, прищурившись. – Ты выглядишь так, будто тебе нужно выговориться, но твоя козерожья натура не позволит этого сделать просто так. Сыграем?

– Во что? – Том пригубил виски, не сводя с неё глаз.

– Правда или действие. По-взрослому. Без дурацких вопросов о любимом цвете.

Харди откинулся на спинку кресла. Его забавляла её самоуверенность. Эта девочка знала, как нажимать на нужные кнопки.

– Хорошо, маленькая. Давай. Но учти — я не привык проигрывать.

– Посмотрим, – Аня выпрямила спину. – Твой черед. Правда или действие?

Том посмотрел на её острые ногти, на бледную шею. Ему хотелось сорвать эту маску холодного спокойствия, которую она так мастерски носила.

– Действие, – отрезал он.

Аня на мгновение задумалась. Она знала, что он сейчас в том состоянии, когда барьеры истончаются. Алкоголь делал его менее скрытным, но более властным.

– Налей мне тоже. И расскажи о своей первой татуировке. Самую честную историю.

Том хмыкнул, достал второй стакан и плеснул туда немного золотистой жидкости. Он протянул ей стакан, и когда их пальцы соприкоснулись, по его руке пробежал электрический разряд.

– Первая была на груди, – он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, демонстрируя край чернильного рисунка. – Мне было шестнадцать. Я был пьян, зол на весь мир и хотел доказать отцу, что я сам себе хозяин. Глупость несусветная. Болело неделю, но я не подал вида. Гордость, знаешь ли, страшная штука.

– Тебе это знакомо, – поддела она его, делая глоток и слегка морщась от крепости напитка.

– О, еще как. Теперь моя очередь. Правда или действие, Аня?

– Правда.

Том подался вперед, сокращая расстояние между ними. Запах её парфюма смешивался с ароматом виски, создавая дурманящий коктейль.

– О чем ты думаешь, когда смотришь на меня, когда я прихожу домой вот таким? Не как «друг твоего дяди», а как мужчина.

Аня замерла. Её перфекционизм требовал идеального, выверенного ответа, но взгляд Тома — тяжелый, контролирующий и в то же время странно уязвимый — выбивал почву из-под ног.

– Я думаю о том, – начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, – что под этим дорогим костюмом скрывается человек, который до сих пор хочет поджечь этот мир, просто чтобы посмотреть, как он горит. И мне... мне хочется быть рядом, когда ты чиркнешь спичкой.

Том замолчал. Это была та самая честность, которой он боялся и которую жаждал. Его рука непроизвольно легла на колено, он поморщился от внезапной вспышки боли.

– Иди сюда, – вдруг сказал он. Это не была просьба. Это был приказ, отданный тем самым тоном, которым он закрывал миллионные сделки.

Аня вскинула подбородок.

– Это действие?

– Считай, что так. Иди ко мне, кнопка.

Она медленно поднялась и сделала шаг. Том перехватил её за талию — его ладони были горячими и огромными по сравнению с её хрупким телом — и потянул на себя. Через секунду Аня уже сидела у него на коленях. Она чувствовала жесткую ткань его брюк, тепло его кожи сквозь тонкую рубашку и то, как бешено колотится его сердце, вопреки внешнему спокойствию.

– Ты нарушаешь правила, – прошептала она, оказавшись лицом к лицу с ним.

– Я их создаю, – Том обхватил её за талию, притягивая ближе, так что их дыхание стало общим. – Правда или действие?

– Действие, – выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения.

Харди улыбнулся — той самой редкой, обезоруживающей улыбкой, которая предназначалась только для неё. Он осторожно убрал выбившуюся прядь волос ей за ухо, его пальцы задержались на её щеке.

– Перестань кусать губы, когда нервничаешь. Это моё действие. И еще... – он придвинулся к её уху, обжигая кожу горячим дыханием. – Сними эту дурацкую резинку. Я хочу видеть твои волосы распущенными.

Аня послушно потянулась к затылку. Волосы рассыпались по её плечам и его рукам темным шелком. Том зарылся пальцами в её локоны, слегка оттягивая их назад, заставляя её подставить ему шею. Он обожал эту тактильность, это право обладания, которое она молчаливо ему делегировала.

– Ты ведь знаешь, что это неправильно? – спросила она, закрывая глаза, когда он уткнулся носом в её ключицу.

– Правильно — это скучно, – проворчал он ей в кожу. – Правильно — это сидеть на совете директоров и делать вид, что мне не плевать на графики роста. А здесь... здесь я хочу чувствовать тебя.

Он провел ладонью по её бедру, задевая край короткой майки. Его рука была тяжелой, уверенной.

– Расскажи мне, почему ты носишь эти когти? – он слегка сжал её руку, рассматривая её стилеты. – Ими же неудобно даже чашку держать.

– Чтобы царапаться, если кто-то решит, что я легкая добыча, – Аня открыла глаза, и в них блеснул прежний огонь. – Ты ведь тоже носишь свои шрамы как броню.

Том рассмеялся — глубоко, искренне.

– Колючая. Маленькая, гордая кнопка. Знаешь, что я сделаю, если ты сейчас не уйдешь в свою комнату?

– И что же? – она выдержала его взгляд, не шелохнувшись.

– Я забуду о том, что я дисциплинированный босс крупной компании. И я забуду, чья ты племянница.

Он прижал её к себе еще крепче, так, что между ними не осталось даже воздуха. Аня чувствовала его доминантную ауру, его потребность в контроле, но она также видела в глубине его серых глаз то, что он никогда не произнесет вслух на трезвую голову: восхищение и почти болезненную привязанность.

– Ты не забудешь, – тихо сказала она, проводя кончиками ногтей по его выбритому виску. – Ты Козерог, Том. Ты всё помнишь. Но сегодня... сегодня ты можешь просто быть собой. Без галстука и без масок.

Харди на мгновение замер, пораженный тем, как легко она прочитала его. Он уткнулся лбом в её плечо, позволяя себе на секунду расслабиться. Боль в колене отступила, вытесненная другим, куда более приятным жаром.

– Ты слишком умная для своего возраста, – пробормотал он. – Это раздражает.

– Тебе это нравится, – парировала Аня.

– Нравится, – согласился он, снова поднимая голову. – Правда или действие?

– Правда.

– Ты боишься меня?

Аня замолчала, обдумывая ответ. Она видела его в гневе, видела его в моменты холодного безразличия, но сейчас, когда он держал её так бережно, несмотря на всю свою властность, страха не было.

– Нет, – ответила она четко. – Я боюсь только того, что однажды ты проснешься и снова станешь тем холодным ублюдком, который не пускает никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Том смотрел на неё долго, почти не мигая. В комнате слышалось только тиканье часов и шум дождя за окном. Он медленно опустил стакан на стол, освобождая руку. Его ладонь легла ей на затылок, притягивая её лицо к своему.

– Пока ты здесь, – прошептал он, едва касаясь её губ своими, – у этого ублюдка нет шансов.

Он не поцеловал её — не сейчас. Это был бы слишком простой финал для их игры. Вместо этого он просто закрыл глаза, вдыхая её аромат, позволяя себе эту редкую минуту тишины в эпицентре бесконечного жизненного шторма. Аня прижалась к нему, положив голову ему на плечо. Она знала, что завтра он снова будет ворчать из-за её непрактичного стиля или её упрямства, но сегодня в этом кресле, под звуки лондонского дождя, они были просто двумя людьми, нашедшими друг друга в лабиринте собственных правил и запретов.

– Том? – позвала она тихо через какое-то время.

– М-м?

– У тебя виски закончился.

Он нехотя открыл глаза и усмехнулся, глядя на пустой стакан.

– Значит, игра окончена?

– Нет, – Аня хитро улыбнулась, поправляя майку. – Она только начинается. Твой черед. Правда или действие?

Харди посмотрел на неё, на её сияющие глаза и фарфоровую кожу, и понял, что в этой игре он готов проигрывать ей снова и снова.

– Действие, кнопка. Удивляй меня.

И Аня знала, что этот вечер они оба запомнят надолго, какими бы холодными ни были их сердца для остального мира.