Школьный бал

Ночной воздух был пропитан эйфорией и запахом цветущей сирени. Фонари на пустеющих улицах Сеула отбрасывали длинные, причудливые тени, а в голове у Феликса все еще играла музыка со школьного бала. Он крепко обнимал Хёнджина со спины, прижимаясь щекой к его кожаной куртке, которая пахла чем-то терпким, мужественным и таким до боли родным. Рокот мотоцикла под ними был уверенным и сильным, как сердцебиение самого Хвана.

– Ты о чем-то задумался, Ликси? – голос Хёнджина, даже сквозь шум ветра и мотора, был теплым и заботливым. Он слегка наклонил голову назад, пытаясь поймать взгляд Феликса в маленьком боковом зеркале.

– Думаю о том, что это был лучший вечер в моей жизни, – честно ответил Феликс, улыбаясь так широко, что заболели щеки. Он еще крепче сжал руки на талии своего парня. – Ты видел лицо директора, когда мы выиграли титул короля и короля бала? Мне кажется, у него чуть парик не съехал.

Хёнджин расхохотался, и его смех вибрацией прокатился по телу Феликса.

– О да, это было бесценно! Он до последнего надеялся, что победит его любимчик, капитан футбольной команды. Но против нашего обаяния не устоит никто. Особенно когда ты так улыбаешься.

Феликс почувствовал, как щеки заливает краска, хотя в темноте этого и не было видно. С Хёнджином он всегда чувствовал себя особенным. Не просто одним из учеников, не просто парнем с веснушками, а кем-то значимым, любимым.

– Это все ты, – прошептал он в куртку. – Ты был похож на настоящего принца. Я серьезно. Когда ты вышел на сцену, все девушки в зале вздохнули, а я подумал: «Он мой». И это было так… круто.

– Ты был еще лучше, – мягко возразил Хёнджин. – Твои веснушки сияли ярче, чем диско-шар. Я чуть не ослеп от твоей красоты, солнышко.

Они ехали по знакомому маршруту, к смотровой площадке на холме, с которой открывался вид на весь город, мерцающий миллионами огней. Это было их место. Место их первого поцелуя, их признаний, их тихих разговоров о будущем.

– Хёнджин-а, – позвал Феликс спустя пару минут молчания, наполненного лишь гулом мотора.

– М?

– А что мы будем делать после выпуска?

Хёнджин чуть сбавил скорость, въезжая на извилистую дорогу, ведущую вверх по холму.

– В смысле?

– Ну… вообще. Через год, через пять лет. Ты думал об этом?

Хёнджин помолчал, словно подбирая слова. Феликс почувствовал, как напряглись мышцы его спины.

– Я думал, – наконец произнес он. – Я думал, что поступлю в университет искусств, как и хотел. Сниму нам небольшую студию где-нибудь поближе к кампусу. Там будет огромное окно, чтобы ты мог выращивать свои дурацкие цветы в горшках.

Феликс фыркнул. Его цветы не были дурацкими.

– А еще? – подбодрил он, затаив дыхание.

– А еще мы заведем кота. Толстого и ленивого. Назовем его… не знаю, Клецка? И он будет спать целыми днями на подоконнике, греясь на солнце. Я буду писать картины, а ты… Ты будешь заниматься тем, чем захочешь. Может, откроешь свою танцевальную студию или станешь кондитером. У тебя получаются потрясающие брауни.

Феликс закрыл глаза, представляя эту картину. Их собственная квартира. Солнечный свет, заливающий комнату. Запах красок и свежей выпечки. И Хёнджин, сосредоточенно выводящий что-то на холсте, с пятнышком краски на щеке. Эта мечта была такой яркой, такой реальной, что сердце защемило от нежности.

– Звучит идеально, – прошептал он. – Просто идеально.

– Я хочу, чтобы у тебя все было идеально, – серьезно ответил Хёнджин. – Ты заслуживаешь всего самого лучшего в этом мире, Ли Феликс.

Они почти добрались до вершины. Дорога стала круче, повороты – резче. Хёнджин уверенно вел мотоцикл, и Феликс полностью ему доверял. Он доверял ему свою жизнь, свое сердце, свое будущее.

Именно в этот момент Хёнджин это почувствовал. Легкое, почти незаметное движение. Он инстинктивно нажал на рычаг переднего тормоза, чтобы чуть сбросить скорость перед очередным поворотом. Рычаг провалился, не оказав никакого сопротивления. Холодный пот мгновенно выступил у него на лбу, под челкой.

«Нет».

Он попробовал еще раз. Ничего. Пустота. Затем задний тормоз. Та же история. Педаль ушла вниз, словно ее ничего не держало. Трос лопнул. Или жидкость вытекла. Сейчас это было неважно. Важно было то, что они мчались вниз по склону на тяжелом мотоцикле, который стремительно набирал скорость под действием гравитации, и у него не было никакой возможности его остановить.

Паника ледяной змеей скользнула по позвоночнику. Первая мысль – крикнуть, предупредить Феликса. Но что это изменит? Это только вызовет панику у них обоих. Феликс начнет дергаться, может быть, попытается спрыгнуть. Нет. Это худший вариант.

«Спокойно, Хван Хёнджин. Ты справишься. Ты должен».

Он попытался замедлиться, переключая передачи вниз, но на такой скорости это было почти самоубийством. Мотоцикл взревел, его задергало, но скорость почти не упала.

– Ух ты! Решил поддать газу под конец? – весело крикнул Феликс ему в спину, очевидно, не заметив ничего странного. Его голос был полон беззаботного счастья.

Сердце Хёнджина сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Счастье. Он сейчас был абсолютно счастлив. И Хёнджин не хотел отнимать у него это чувство. Ни за что. Ни на секунду.

– Просто хочу поскорее добраться до нашего места, солнышко! – крикнул он в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал. Руки, вцепившиеся в руль, одеревенели. Он видел, как приближается следующий поворот – почти на сто восемьдесят градусов. Они не впишутся. Никогда.

«Думай. Думай!»

Справа – крутой обрыв, уходящий в темноту. Слева – скалистая стена и редкие деревья. Деревья. Это единственный шанс. Попытаться «положить» мотоцикл на бок, скользить, тормозить об асфальт. Но на такой скорости… Это переломы. Серьезные травмы. Для обоих.

Или…

Его взгляд зацепился за одно, особенно толстое дерево, стоявшее чуть поодаль от дороги, на небольшой полянке. Если направить мотоцикл прямо на него…

Нет. Нет, это безумие.

– Хёнджин, что-то не так? – голос Феликса прозвучал уже не так весело. Он, должно быть, почувствовал напряжение во всем теле Хвана. – Мы едем слишком быстро.

– Все в порядке, Ликси, – Хёнджин заставил себя говорить ровно. – Просто держись за меня крепче. Очень крепко.

Он принял решение. За те доли секунды, что у него оставались.

Если они будут скользить, их обоих может покалечить. Неизвестно, как они упадут, что повредят. Но если удар придется в одну точку… Если он примет его на себя… У Феликса будет шанс. Он сидит сзади. Его защитит тело Хёнджина.

«Прости меня, Феликс. Прости».

Это была его последняя осознанная мысль.

Он перестал бороться с поворотом. Вместо того чтобы пытаться войти в него, он выровнял руль, направляя мотоцикл прямо с дороги, на траву, к тому самому дереву.

– ХЁНДЖИН, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! – закричал Феликс, в его голосе теперь был настоящий ужас. Он понял. Наконец-то понял.

Хёнджин не ответил. Он использовал последнюю секунду, чтобы развернуть свое тело так, чтобы при столкновении основной удар пришелся на его левую сторону, и инстинктивно попытался оттолкнуть Феликса вправо, подальше от точки удара.

– Я люблю тебя, – прошептал он, но его слова растворились в реве ветра и грохоте.

Мир для Феликса превратился в калейдоскоп боли и хаоса. Он почувствовал резкий рывок, неестественный поворот, а затем – оглушительный удар. Звук сминаемого металла, треск пластика и глухой, ужасный хруст. Его тело оторвало от мотоцикла, и он полетел, кувыркаясь в воздухе. Он даже не успел закричать. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его, – это искаженное в свете разбитой фары лицо Хёнджина, обращенное к нему. В его глазах не было страха. Только безграничная, всепоглощающая любовь.

А потом наступила тишина.

***

…Звон. Противный, высокий, непрекращающийся звон в ушах.

Феликс медленно приходил в себя. Первым ощущением была боль. Тупая, ноющая боль во всем теле, но особенно сильно болела правая нога и голова. Он лежал на чем-то влажном и холодном. Трава. Он чувствовал ее запах, смешанный с едким запахом бензина и еще чем-то… металлическим. Кровь.

Он попытался открыть глаза, но веки были словно свинцовые. С трудом разлепив их, он увидел над собой ночное небо, усыпанное равнодушными, холодными звездами. Теми самыми звездами, на которые они собирались смотреть с Хёнджином.

Хёнджин.

Воспоминания обрушились на него лавиной. Бал. Мотоцикл. Скорость. Крик. Удар.

– Хёнджин… – прохрипел Феликс, и его горло обожгло болью. Голос был чужим, слабым.

Он попытался сесть. Тело пронзила острая вспышка боли от лодыжки, и он застонал, падая обратно на спину. Но адреналин и нарастающая паника были сильнее боли. Он должен найти Хёнджина.

Опираясь на локти, игнорируя протесты каждой клеточки своего тела, он все-таки сел. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные точки. Он зажмурился, глубоко дыша, и через мгновение зрение прояснилось.

Картина, открывшаяся ему, была похожа на кошмарный сон.

В нескольких метрах от него, впечатанный в ствол огромного дерева, стоял их мотоцикл. Точнее, то, что от него осталось. Искореженный, разбитый металл, похожий на абстрактную скульптуру о страдании. Одна фара каким-то чудом еще горела, выхватывая из темноты жуткие детали: осколки пластика, разбросанные по траве, темное пятно жидкости, растекающееся под двигателем.

А рядом с мотоциклом…

Феликс не хотел смотреть. Его мозг отчаянно отказывался принимать то, что видели глаза. Но он заставил себя.

Хёнджин лежал на земле. Он лежал очень… тихо. Неподвижно. Одна его рука была неестественно вывернута, а голова повернута под странным углом. Его шлем, который он всегда заставлял Феликса застегивать до щелчка, раскололся надвое и валялся рядом, как пустая скорлупа.

– Хёнджин? – снова позвал Феликс, и в его голосе зазвенели слезы. – Хёнджин, эй… Хватит шутить. Это не смешно.

Он пополз к нему. Каждый сантиметр давался с невыносимой болью, но он не замечал ее. Все его существо было сконцентрировано на неподвижной фигуре на земле.

– Хёнджин-а, вставай. Нам нужно идти. Мы опоздаем… – бормотал он, сам не зная, что говорит. Мозг отчаянно цеплялся за иллюзию, за надежду, что это просто глупая шутка. Что сейчас Хёнджин откроет глаза, рассмеется своим фирменным смехом и скажет: «Попался, Ликси!».

Он дополз. Протянул дрожащую руку и коснулся щеки Хёнджина.

Холодная.

Не просто прохладная от ночного воздуха. Ледяная. Безжизненная.

– Нет… – выдохнул Феликс.

Он потряс его за плечо. Сначала осторожно, потом сильнее.

– Хёнджин! Очнись! Пожалуйста, очнись! ХЁНДЖИН!

Но Хёнджин не просыпался. Его глаза были полуприкрыты, и в тусклом свете разбитой фары казалось, что он просто спит. Но он не дышал. Феликс прижался ухом к его груди, отчаянно ища знакомый стук сердца, тот самый, под который он так любил засыпать. Но там была только мертвая тишина.

И в этот момент мир Феликса раскололся на «до» и «после». Стена отрицания, которую так старательно выстраивал его разум, рухнула, погребая его под обломками осознания.

Он не шутит.
Он не спит.
Его больше нет.

Из груди Феликса вырвался звук, не похожий на человеческий. Дикий, первобытный вой, полный боли, отчаяния и невыносимой потери. Он обхватил безжизненное тело Хёнджина, прижимая его к себе, пачкая свою бальную рубашку в его крови.

– Нет… Нет, нет, нет, нет, пожалуйста, нет! – кричал он в пустоту, в холодное ночное небо. – Ты не можешь! Ты не можешь меня оставить! Ты обещал! Ты обещал студию с большим окном! Ты обещал кота! Клецку! Хёнджин, ты слышишь меня?! ТЫ ОБЕЩАЛ!

Слезы обжигающими потоками хлынули из его глаз, смешиваясь с грязью и кровью на лице. Он качал Хёнджина на руках, как ребенка, шепча его имя снова и снова, словно само это слово могло сотворить чудо и вернуть его к жизни.

– Прости меня… это я виноват… я тебя отвлек… я не должен был… – бормотал он, погружаясь в пучину самообвинения и горя. – Вернись, пожалуйста, вернись… Я отдам все, что угодно… Только вернись…

Он не знал, сколько он так сидел, обнимая остывающее тело своей любви посреди разбитого металла и запаха смерти. Минуту? Час? Вечность? Время потеряло всякий смысл. Существовала только эта поляна, это разбитое дерево и оглушающая тишина, в которой тонул его собственный голос.

Он вспомнил его смех. Его теплые руки. То, как он морщил нос, когда был чем-то недоволен. Его дурацкие шутки. Его поцелуи – нежные и требовательные. Его обещания.

«Я хочу, чтобы у тебя все было идеально».

Ирония была настолько жестокой, что Феликс зашелся в приступе истерического, рыдающего смеха.

– Идеально… – прохрипел он, глядя на безжизненное лицо Хёнджина. – Ты называешь это идеальным, Хван Хёнджин?

Он уткнулся лицом в его плечо, вдыхая последний, угасающий запах его парфюма, смешанный с запахом крови. Запах его Хёнджина.

Именно в этот момент издалека донесся едва различимый звук. Тонкий, нарастающий вой. Сирена. Кто-то из жителей домов у подножия холма, должно быть, услышал грохот и вызвал помощь.

Помощь. Они ехали, чтобы помочь. Но они опоздали. Для Хёнджина они опоздали навсегда.

Феликс еще крепче обнял его. Он не хотел его отпускать. Он не хотел, чтобы чужие люди прикасались к нему, чтобы они забрали его, уложили в черный мешок и увезли туда, откуда он никогда не вернется. Он был его. Его Хёнджин.

Вой сирен становился все громче, все ближе. Красные и синие проблесковые маячки начали плясать на стволах деревьев, окрашивая эту сцену ужаса в сюрреалистические цвета.

Феликс поднял голову. Слезы продолжали течь, но кричать он уже не мог. Внутри осталась только звенящая, ледяная пустота. Он посмотрел на звезды, на те самые, на которые они так и не успели посмотреть вместе.

Вечность в одном мгновении. Его вечность с Хёнджином закончилась в одно ужасное, сокрушительное мгновение. А впереди была другая вечность. Вечность без него. И Феликс понятия не имел, как ее прожить.