ангелина и мища

Комната была погружена в полумрак, разбавляемый лишь мерцанием гирлянды-сетки, которую Миша не снимал еще с прошлого Нового года. В воздухе стоял тяжелый запах сигаретного дыма, пота и дешевых духов с ароматом ванили — приторных настолько, что от них першило в горле. На полу валялись разбросанные черные шмотки, вперемешку с кружевным бельем и какими-то случайными фантиками.

Миша вцепился пальцами в плечи Ангелины, оставляя на бледной коже красные пятна. Его черная челка, давно не видевшая стрижки, закрывала глаза, но он и так знал каждое движение ее тела. Это не было любовью в том понимании, о котором пишут в книгах. Это была одержимость, смешанная с отчаянием, грязная и липкая, как патока.

– Тише ты, – прошептала Ангелина, выгибаясь под ним. Ее голос дрожал, но в глазах светилось то самое порочное лукавство, которое заставляло Мишу ненавидеть себя и боготворить ее одновременно.

Он не ответил. Слов не осталось. Была только эта бешеная пульсация в висках и осознание того, что через час она оденется, поправит макияж и уйдет. И, возможно, пойдет прямиком к Богдану. Миша знал об этом. Знал, как она смеется над его «эмо-страданиями» в компании друзей, как клянется подругам в переписках, что «давно заблокировала этого придурка». А потом она снова присылала сообщение в два часа ночи: «Спишь? Я соскучилась». И он, как последний идиот, открывал дверь.

Резкий толчок заставил ее вскрикнуть, и этот звук стал для него сигналом к финалу. Все закончилось так же быстро, как и началось — вспышкой боли и опустошения.

Миша откинулся на подушки, тяжело дыша. Он потянулся к тумбочке, нащупал пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его лицо: бледное, с темными кругами под глазами и запекшейся кровью на губе.

– Опять дымишь в комнате, – лениво протянула Ангелина, натягивая на себя простыню. Она выглядела довольной, как кошка, объевшаяся сметаны. – Мать придет — опять орать будет.

– Ей плевать, – хрипло ответил он, выпуская струю дыма в потолок. – Ей на всё плевать, так же как и тебе.

Ангелина фыркнула и потянулась за своим телефоном, который уже вибрировал на полу. Экран загорелся, высветив имя: «Богдан». Миша скосил глаза и почувствовал, как внутри всё скручивается в тугой узел.

– Зачем ты пришла? – спросил он, глядя, как она быстро печатает ответ, покусывая губу.

– Соскучилась, я же сказала, – она даже не подняла головы. – Мы же бывшие, Миш. Это нормально — иногда заходить в гости.

– В гости? – он горько усмехнулся. – Ты трахаешься со мной, а потом бежишь к нему. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты же всем врешь. Своим девкам врешь, что я для тебя пустое место.

Ангелина наконец отложила телефон и посмотрела на него. В ее взгляде не было жалости, только легкое раздражение, смешанное с непонятным азартом.

– А тебе не всё равно, что я говорю? Главное же — что происходит здесь и сейчас. Разве тебе было плохо?

– Мне паршиво, Ангелина. Каждый раз после того, как ты уходишь, мне хочется вскрыть вены или просто не просыпаться. Ты как наркотик, от которого только ломка и никакой радости.

Она села на кровати, не заботясь о том, что простыня сползла, обнажая грудь. Она знала свою власть над ним. Знала, что один ее жест — и он снова поползет к ней, забыв про гордость.

– Ты слишком депрессивный, – она коснулась его щеки тонкими пальцами. – Вечно эти твои страдания. Будь проще. Мы просто гуляем, просто развлекаемся. Я не знаю, люблю я тебя или нет, Миш. Наверное, нет. Но с тобой... интересно.

– Интересно? – он перехватил ее руку и сжал запястье чуть сильнее, чем следовало. – Я для тебя аттракцион? Способ скоротать время, пока Богдан занят?

– Пусти, больно, – она поморщилась, но не попыталась вырваться. – Богдан — это другое. Он веселый. С ним не надо думать о смерти и смысле жизни. А с тобой я чувствую себя... живой, что ли. Но это утомляет.

Миша отпустил ее руку и отвернулся к стене. В груди зияла черная дыра, которую не могли заполнить ни сигареты, ни секс, ни музыка. Он любил ее до безумия, до тошноты. Любил ее фальшь, ее вульгарность, ее умение врать в глаза и не краснеть. Он ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог поделать.

– Уходи, – тихо сказал он.

– Что? – Ангелина удивленно вскинула брови.

– Уходи к своему Богдану. Иди гуляй, ври подругам дальше. Мне надоело быть твоим секретом.

Она молча встала и начала одеваться. Ее движения были точными и привычными. Она натянула короткую юбку, застегнула лифчик, набросила куртку. Возле зеркала она задержалась на минуту, подкрашивая губы той самой яркой помадой, вкус которой он всё еще чувствовал.

– Ты сам завтра напишешь, – бросила она, направляясь к двери. – Как всегда.

– Не напишу, – ответил он, хотя знал, что это ложь.

– Напишешь, Мишенька. Куда ты денешься? Ты же без меня задохнешься в своей депрессии.

Дверь захлопнулась с негромким щелчком. Миша остался один в пустой комнате, где всё еще витал аромат ванили. Он закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза, которую он так старательно прятал.

Через десять минут его телефон пискнул. Уведомление из инстаграма. Ангелина выложила сторис: она идет по улице, смеется, а на заднем плане слышен голос Богдана. Подпись гласила: «Наконец-то выбралась погулять, весь день дома сидела, скукотища».

Миша швырнул телефон в стену. Экран треснул, паутиной разойдясь от центра. Он сел на пол, обхватив колени руками, и завыл — тихо, по-собачьи, в пустоту своей комнаты. Он знал, что завтра наступит вечер, и он снова будет смотреть на экран, ожидая заветное: «Спишь?».

И он снова ответит. Потому что в его мире, раскрашенном в черные и серые тона, она была единственным ярким пятном, пусть даже этот цвет был цветом дешевой помады и предательства.