Страсти за трассой

Гул трибун в Спа-Франкоршам всегда напоминал рой разъярённых шершней. Но в этот раз зуд стоял не в ушах, а где-то под рёбрами. Джордж Рассел стянул огнеупорный подшлемник, даже не заботясь о том, что его идеальные русые кудри превратились в хаос. Его лицо, обычно хранившее выражение аристократического спокойствия, сейчас пылало от ярости. Голубые глаза метали молнии в сторону боксов «Ред Булл».

– Это было за гранью, – процедил он сквозь зубы, когда к нему подошёл пресс-атташе. – Он просто вытолкнул меня. У меня не было места. Это не гонки, это гребаное дерби.

Джордж знал, что Макс слышит его. Ферстаппен стоял в десяти метрах, небрежно прислонившись к болиду, и пил воду, игнорируя камеры. Его мощные плечи тяжело вздымались под комбинезоном, а в зелёных глазах застыл тот самый «злой Макс», которого боялся весь пелотон. Но Джордж не боялся. Он ненавидел и обожал это одновременно.

На трассе они были врагами. Каждый поворот — это битва, каждый обгон — риск разбить машины в щепки. Джордж любил подрезать Макса, делать это изящно, с едва заметной стервозной ухмылкой под визором, зная, как это бесит голландца. Макс же отвечал грубой силой, ломая траектории и заставляя Рассела уходить на поребрики.

Когда официальная часть закончилась, и шум прессы стих в коридорах моторхоумов, Джордж первым зашёл в частную зону. Он знал, что Макс пойдёт за ним.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, и не успел Рассел обернуться, как его вжали в стену. Мускулистое тело Ферстаппена ощущалось как скала.

– Ты чуть не стоил нам обоим подиума, принцесса, – прорычал Макс, хватая Джорджа за воротник рубашки. Его голос был низким, вибрирующим от остаточного адреналина.

– О, неужели Великий Макс испугался легкого контакта? – Джордж вскинул подбородок, глядя на него сверху вниз с вызывающей улыбкой. – Ты водишь как мясник. Никакой эстетики, только агрессия.

– Я вожу как чемпион, – Макс придвинулся ближе, так что их носы почти соприкоснулись. – А ты только и умеешь, что ныть в радио и строить из себя недотрогу.

– Так докажи мне обратное, – прошептал Джордж, и его рука скользнула по мощному затылку Макса, запутываясь в коротких волосах.

Это было искрой в бочке с порохом. Макс впился в его губы жестким, почти болезненным поцелуем. Это не было нежностью. Это было продолжением гонки, борьбой за лидерство, которую они вели последние два часа на асфальте. Рассел ответил с той же яростью, кусая губы Макса, чувствуя вкус соли и жажды.

Они сорвали друг с друга одежду с какой-то первобытной жадностью. В тесном пространстве моторхоума было жарко, воздух казался наэлектризованным. Макс толкнул Джорджа на широкий диван, нависая сверху. Его зеленые глаза горели темным, опасным огнем.

– Я заставлю тебя замолчать, – выдохнул он, спускаясь поцелуями к шее Джорджа, оставляя яркие отметины на бледной, почти фарфоровой коже.

– Попробуй, – выдохнул Рассел, выгибаясь навстречу.

Секс после гонки всегда был таким: жестким, быстрым, на грани фола. Макс действовал уверенно, подчиняя себе каждое движение Джорджа, ублажая его так, словно это была единственная цель в его жизни. Рассел, несмотря на свою аристократическую выправку, в эти моменты терял контроль, его пальцы впивались в крепкие плечи Макса, оставляя царапины.

– Макс... – стон сорвался с губ британца, когда голландец нашел тот самый ритм, который заставлял мир вокруг рассыпаться на пиксели.

Ферстаппен не останавливался, он хотел чувствовать каждую дрожь тела под собой, хотел слышать, как этот гордый британец умоляет его не прекращать. В этом была их правда. На трассе они могли ненавидеть друг друга до скрежета зубов, но здесь, за закрытыми дверями, они были единым целым, двумя стихиями, которые нашли друг друга в хаосе скорости.

Когда всё закончилось, они долго лежали в тишине, сплетясь конечностями. Тяжелое дыхание постепенно выравнивалось. Макс перебирал русые кудри Джорджа, а тот уткнулся носом в его плечо, вдыхая запах пота и дорогого парфюма.

– Ты всё равно нарушил правила в пятом повороте, – негромко произнес Джордж, возвращаясь к своему обычному состоянию.

– Заткнись, Рассел, – беззлобно ответил Макс, притягивая его ближе. – Просто наслаждайся моментом.

***

Прошло две недели. Гран-при Италии, Монца. Храм скорости.

Утро перед гонкой всегда было особенным временем. Напряжение в паддоке можно было резать ножом, но в номере отеля, где они скрылись ото всех, царил абсолютный покой.

Солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые шторы, ложась золотыми полосами на простыни. Джордж проснулся первым и долго смотрел на спящего Макса. Без этой гримасы вечного недовольства и гоночной ярости Ферстаппен выглядел почти уязвимым. Его лицо разгладилось, дыхание было глубоким и спокойным.

Джордж провел кончиками пальцев по его щеке. Он любил этого человека. Это было странно, неправильно с точки зрения спорта, но абсолютно естественно для него самого. Макс был единственным, кто видел за его маской «идеального британского гонщика» настоящего человека — язвительного, ранимого и бесконечно амбициозного.

Макс открыл глаза и поймал руку Джорджа, прижимая ладонь к своим губам.

– Доброе утро, – прохрипел он.

– Нам пора вставать, – тихо сказал Джордж, хотя меньше всего на свете ему хотелось куда-то идти. – Брифинг через час.

– К черту брифинг, – Макс потянул его на себя, заключая в объятия.

В этот раз всё было иначе. Не было спешки, не было злости. Поцелуи были медленными, тягучими, полными невысказанных слов. Макс касался Джорджа так, словно тот был сделан из тончайшего стекла. Он изучал каждый изгиб его тела, каждую родинку, словно видел это впервые.

Это была их традиция — спокойный, «красивый» секс перед гонкой. Это помогало им обоим обрести равновесие, заземлиться перед тем, как снова сесть в кокпит и разогнаться до трехсот километров в час.

– Ты сегодня будешь вторым, – прошептал Джордж, когда Макс нежно входил в него, заполняя собой всё пространство.

– Посмотрим, – улыбнулся Макс, целуя его в лоб. – Но я обещаю, что не буду выбивать тебя в первом повороте.

– Ловлю на слове.

Они двигались в унисон, чувствуя каждое биение сердца друг друга. Это была тихая гавань перед бурей. Джордж закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. В такие моменты он чувствовал себя по-настоящему живым. Не пилотом «Мерседеса», не медийным лицом, а просто Джорджем, который любит этого невыносимого голландца.

Когда они вышли из отеля, они снова стали конкурентами. На трассе они не давали друг другу пощады. Джордж снова будет злиться на жесткие маневры Макса, а Макс будет ругаться в радио на «этого чертового Рассела».

Но вечером, когда погаснут прожекторы и стихнет шум моторов, они снова найдут друг друга. Потому что эта борьба была лишь прелюдией к тому, что происходило между ними на самом деле.

– Удачи на трассе, Макс, – сказал Джордж, проходя мимо него в паддоке и едва заметно коснувшись его руки своей.

– Тебе она понадобится больше, – ухмыльнулся Ферстаппен, поправляя кепку.

И в этом обмене репликами было столько любви, сколько не вместил бы ни один роман в мире. Грянула музыка гимна, механики засуетились у машин, и два лучших гонщика планеты разошлись по своим углам, чтобы снова сойтись в смертельном танце на асфальте, зная, что финишная черта — это только начало их собственной, частной гонки.