Новички и их любовь

Паддок Гран-при Мехико гудел, как встревоженный улей. Воздух на высоте двух тысяч метров над уровнем моря был разреженным, сухим и пропитанным запахом жженой резины и дорогого топлива. Для Кими Антонелли этот запах в последнее время стал символом его личного ада.

Он сидел в моторхоуме «Мерседеса», уставившись в телеметрию. Цифры расплывались перед глазами. Четырнадцатое место в квалификации. Снова. Позади него — только аутсайдеры, впереди — весь мир, который, казалось, разочаровался в нем еще до того, как он успел проехать свой первый полный круг в Австралии.

Кими запустил пальцы в свои темные кудри, сжимая их до боли. Он был красив той юношеской, хрупкой красотой, которая контрастировала с его крепким, тренированным телом. Но сейчас он чувствовал себя не «золотым мальчиком» Тото Вольфа, а разбитой деталью, которую забыли заменить.

– Опять зарылся в графики? – Раздался мягкий голос у входа.

Кими вздрогнул и поднял взгляд. Оливер Берман стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нем была белая футболка «Хааса», подчеркивающая его широкие плечи и прямую осанку. Олли был выше, спокойнее и, казалось, гораздо увереннее в своем будущем, хотя его машина едва ли была быстрее «Мерседеса» Кими в этом сезоне.

– Мне нужно понять, где я теряю эти две десятые в третьем секторе, – глухо отозвался Кими, возвращаясь к монитору. – Тото сказал, что если я не начну попадать в очки, то…

– Тото говорит много вещей, когда на взводе, – перебил его Оливер, подходя ближе. Он положил тяжелую, теплую ладонь на плечо итальянца. – Кими, посмотри на меня.

Антонелли нехотя поднял свои карие глаза, в которых плескалось отчаяние, смешанное с усталостью.

– Ты лучший пилот своего поколения, – твердо сказал Олли. – Просто машина капризная, а ты слишком сильно стараешься. Ты перегораешь еще до того, как гаснут огни стартовых светофоров.

– Тебе легко говорить, – фыркнул Кими, хотя его плечи заметно расслабились под рукой друга. – Ты в «Хаасе» прыгаешь выше головы. А я в «Мерседесе» топчусь в хвосте. Это позор.

Оливер ничего не ответил. Он просто начал медленно разминать затекшие мышцы шеи Кими. Его пальцы, привыкшие к рулю и огромным перегрузкам, были удивительно нежными.

– Пойдем ко мне, – прошептал Оливер ему на ухо. – Хватит цифр на сегодня. Тебе нужно выдохнуть.

Вечерний Мехико за окнами отеля сверкал огнями, но в номере Оливера царил полумрак. Как только дверь закрылась, Кими сорвался. Вся та ярость на самого себя, весь страх не оправдать ожидания команды и Тото, вся жажда победы, которая выжигала его изнутри, выплеснулась в один порывистый поцелуй.

Он прижал Оливера к стене, впиваясь в его губы с почти болезненным нетерпением. Оливер ответил сразу, его сильные руки собственнически легли на талию Кими, притягивая его ближе. Британец был его якорем. Единственным местом, где Кими не нужно было быть «следующим Сенной» или «наследником Хэмилтона». Здесь он был просто Кими.

– Тише, малыш, – выдохнул Оливер в губы итальянца, когда они, спотыкаясь, добрались до кровати. – Мы никуда не торопимся.

– Нет, Олли, пожалуйста… Мне нужно забыться, – пробормотал Кими, лихорадочно стягивая с себя футболку.

Под кожей перекатывались мышцы – результат бесконечных часов в спортзале. Он был идеально сложен, как античная статуя, но сейчас эта статуя дрожала от нервного напряжения.

Оливер перехватил его запястья, заставляя остановиться.

– Посмотри на меня, – скомандовал он тихим, но властным голосом.

Кими замер, тяжело дыша. Карие глаза Оливера светились нежностью и скрытой страстью.

– Ты не должен ничего доказывать мне. Слышишь? Забудь про Тото. Забудь про очки. Сейчас есть только я и ты.

Когда они наконец слились в едином ритме, это не было просто сексом. Это была терапия. Оливер доминировал уверенно и мягко, заставляя Кими полностью отдаться ощущениям. Каждое движение британца, каждый толчок выбивали из головы итальянца мысли о позднем торможении и износе шин.

Кими выгибался под ним, впиваясь пальцами в мускулистую спину Оливера, чувствуя каждый изгиб его тела. Он стонал, и в этих звуках было больше правды, чем во всех его интервью после гонок. Страсть была их общим языком, единственным способом сбросить груз ответственности, который давил на плечи двадцатилетних парней.

Позже, когда дыхание выровнялось, а пот остыл на коже, они лежали, переплетясь ногами. Оливер перебирал кудрявые волосы Кими, пока тот уткнулся носом в его плечо.

– Завтра будет лучше, – тихо произнес Оливер в темноту.

– Ты говоришь это перед каждой гонкой, – сонно отозвался Кими.

– Потому что верю в это. Мы с тобой еще поборемся за подиум, Антонелли. И, возможно, даже столкнемся в первом повороте, когда будем сражаться за титул.

Кими слабо улыбнулся. Эта мысль больше не пугала его.

– Если я выбью тебя с трассы, ты мне этого не простишь.

– О, я найду способ заставить тебя извиниться, – усмехнулся Оливер, притягивая его для еще одного, долгого и ленивого поцелуя.

До конца сезона оставалось пять гонок. Давление никуда не исчезло, а Тото Вольф всё так же ждал результатов. Но в эту минуту, в тишине гостиничного номера, Кими Антонелли наконец-то чувствовал себя победителем. Потому что у него было то, чего не купишь за спонсорские деньги и не получишь за быстрый круг – человек, который верил в него больше, чем он сам.

– Спи, – прошептал Оливер, укрывая их одеялом. – Завтра я буду прямо за тобой на стартовой решетке. Попробуй только не дать мне себя обогнать.

– Мечтай, Берман, – пробормотал Кими, засыпая с легким сердцем.

Впереди был Гран-при, жара и шум трибун. Но сейчас была только тишина, надежно охраняемая крепкими руками британского пилота.