Живое мяса

В воздухе маленькой, прокуренной неоновым светом студии повисла такая тяжелая тишина, что её, казалось, можно было резать ножом. Минхо сидел на диване, закинув ногу на ногу, и с нескрываемым раздражением наблюдал, как Джисон в сотый раз пытается подобрать нужный бит. Щелчки мышки впивались в уши, словно мелкие иглы.

– Если ты еще раз нажмешь на «delete», я заставлю тебя съесть этот контроллер, – процедил Минхо, не меняя позы.

Джисон резко обернулся, его глаза за стеклами очков метали молнии.

– А если ты не перестанешь дышать мне в затылок своим неодобрением, я запру тебя в кладовке с реквизитом. У меня творческий процесс, Минхо!

– Твой «процесс» длится три часа, а мы договорились пойти ужинать еще в семь, – Минхо встал, медленно, по-кошачьи потягиваясь. – Ты просто невыносим, когда зацикливаешься.

– А ты невыносим всегда, – огрызнулся Джисон, но тут же сдулся, откидываясь на спинку кресла. – Ладно. У меня всё равно каша в голове. Где эти двое?

«Эти двое» — Хёнджин и Феликс — должны были присоединиться к ним еще час назад. Но, зная их привычку превращать любое простое действие в драматический перформанс, ожидать их вовремя было глупо.

Дверь студии распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли с петель. На пороге стоял Хёнджин, выглядящий так, словно он только что сошел с подиума, на котором его предварительно облили ледяной водой. За ним, виновато улыбаясь, семенил Феликс, сжимая в руках два огромных пакета с едой.

– Я больше никогда, слышите, никогда не пойду с ним в магазин одежды, если у него «настроение для эстетики»! – провозгласил Хёнджин, проходя в центр комнаты и драматично падая на пуфик.

Феликс поставил пакеты на стол и выдохнул.

– Хёнджин-и, но тебе же правда шли те широкие брюки. Просто ты не мог выбрать между песочным и бежевым цветом сорок минут.

– Это разные оттенки, Ликс! – Хёнджин вскинул руки к потолку. – Один теплый, другой холодный. Это как разница между жизнью и смертью!

Минхо закатил глаза так сильно, что ему почти стало больно.

– О боже, за что мне это всё? Один не может свести два трека, второй страдает из-за цвета штанов. Феликс, скажи мне, что в этих пакетах есть что-то крепче газировки.

– Там курица и кимбап, – мягко ответил Феликс, подходя к Минхо и кладя руку ему на плечо. – Не злись. Мы просто немного увлеклись.

– Немного? – Джисон подошел к столу и начал нетерпеливо шуршать упаковками. – Я готов съесть даже картон от этой коробки. Садитесь уже, пока я не уничтожил всё в одиночку.

Они устроились прямо на полу, вокруг низкого столика, заваленного проводами, бумагами с набросками текстов и пустыми банками из-под энергетиков. Это было их привычное состояние — хаос, в котором они существовали годами. Четверо друзей, которые знали друг о друге слишком много, чтобы просто называться знакомыми, и слишком мало, чтобы перестать удивлять друг друга своей нелепостью.

– Кстати, – Хёнджин потянулся за кусочком курицы, – Джисон, я слышал твой последний черновик. Тот, что ты скинул в общий чат в три часа ночи.

Джисон замер с набитым ртом.

– И?

– Это ужасно, – Хёнджин улыбнулся своей самой обворожительной и одновременно ядовитой улыбкой. – Слишком много пафоса. Ты там звучишь так, будто пытаешься доказать всему миру, что ты — потерянный сын рок-звезды.

– А ты звучишь так, будто тебе завидно, что у тебя нет такого флоу, – парировал Джисон, проглотив еду. – Иди рисуй свои абстракции, Хван. Музыка — это территория для тех, у кого есть нерв.

– О, у меня полно нервов, – Хёнджин прищурился. – Особенно когда ты начинаешь петь высокие ноты в душе, пока я пытаюсь сосредоточиться на эскизах.

– Хватит вам, – вмешался Феликс, его низкий голос подействовал как ушат холодной воды. – Мы собрались, чтобы отдохнуть. Минхо-хён, почему ты молчишь?

Минхо, который до этого момента меланхолично жевал кимбап, поднял взгляд.

– Я просто жду, когда вы все устанете гавкать и мы сможем посмотреть фильм. Или хотя бы посидеть в тишине пять минут. Джисон, у тебя соус на щеке.

Джисон потянулся рукой, чтобы вытереть лицо, но Минхо перехватил его запястье. Он медленно, почти лениво, взял салфетку и сам вытер след от соуса. Джисон на мгновение замер, перестав жевать, и в студии снова повисла та странная, наэлектризованная пауза, которая часто возникала между ними.

Хёнджин и Феликс переглянулись.

– Опять они начинают, – шепнул Феликс, хотя в тишине это прозвучало довольно громко.

– Это их «язык любви», – так же громко ответил Хёнджин. – Сначала пообещать придушить, а через минуту вытирать соус с лица. Тошнотворно и прекрасно одновременно.

– Заткнись, Хван, – хором ответили Минхо и Джисон, не глядя на него.

Спустя час еда была уничтожена, а напряжение рабочего дня начало понемногу спадать, сменяясь уютной сонливостью. Хёнджин растянулся на диване, положив голову на колени Феликсу, который перебирал его длинные волосы.

– Знаете, – тихо сказал Феликс, глядя в окно, где огни Сеула переливались, словно россыпь драгоценных камней, – иногда мне кажется, что мы все — как сломанные шестеренки. По отдельности мы просто странные железки, которые никуда не подходят.

– А вместе? – спросил Джисон, сидя на полу и прислонившись спиной к коленям Минхо.

– А вместе мы — какой-то безумный механизм, который непонятно как работает, но при этом выдает что-то невероятное, – закончил за него Хёнджин, прикрыв глаза.

Минхо усмехнулся, его пальцы непроизвольно запутались в волосах Джисона, перебирая мягкие пряди.

– Скорее, мы — куча мусора, которую свалили в одну кучу, и теперь нам лень расходиться.

– Хён, ты такой романтик, – фыркнул Джисон, но не отстранился, наоборот, прижался плотнее.

– Я реалист, Хани. Реалист, который до сих пор не понимает, как Ли Феликс терпит истерики Хёнджина из-за неправильного освещения в ванной.

– Это не истерики! – Хёнджин подскочил на месте. – Свет — это основа визуального восприятия! Феликс, скажи ему!

Феликс лишь тихо рассмеялся, его смех был теплым и вибрирующим.

– Хён прав, ты бываешь сложным. Но я привык. Мне нравится, как ты видишь мир. Даже если это мир, в котором бежевый и песочный — заклятые враги.

Хёнджин удовлетворенно хмыкнул и снова улегся.

– Вот видите? Учитесь. Ликс — единственный, кто понимает мою тонкую натуру.

– Твоя «тонкая натура» вчера съела мой пудинг из холодильника, – подал голос Минхо. – И я до сих пор планирую месть.

– Это был акт самовыражения! – воскликнул Хёнджин. – Пудинг выглядел одиноко.

– Я выражу себя на твоем лице, когда ты меньше всего этого будешь ждать, – пообещал Минхо, но в его голосе не было настоящей угрозы.

Джисон, который до этого молча наблюдал за перепалкой, вдруг потянулся к своей гитаре, стоявшей в углу.

– Эй, послушайте. Я придумал кое-что, пока вы спорили о пудингах.

Он взял несколько аккордов — мелодия была неожиданно мягкой, меланхоличной, совсем не похожей на тот агрессивный бит, над которым он мучился весь вечер. Звуки гитары заполнили комнату, сплетаясь с неоновым светом и запахом остывшей еды.

Феликс перестал перебирать волосы Хёнджина, вслушиваясь. Минхо замер, его рука на плече Джисона чуть сжалась.

– Это... красиво, – прошептал Хёнджин.

– Это про нас, – сказал Джисон, не переставая играть. – Про то, как мы бесим друг друга, как мы не совпадаем ритмами, но всё равно оказываемся в одной комнате в конце дня.

– Слишком сентиментально, – пробормотал Минхо, но его глаза блестели в полумраке. – Но сойдет. Для твоего уровня — почти гениально.

– Спасибо, хён, – Джисон широко улыбнулся. – Я знал, что тебе понравится.

– Я этого не говорил.

– Твоё молчание говорит громче слов.

Они просидели так еще долго. Джисон играл, Феликс тихо подпевал, добавляя свой глубокий голос в простую мелодию, а Хёнджин закрыл глаза, наверняка рисуя в голове очередную картину, вдохновленную этим моментом. Минхо просто был рядом — якорь для них всех, человек, который ворчал больше всех, но всегда приносил пластыри, когда они ранились, и еду, когда они забывали поесть.

Они возникали друг из друга — из споров, из общих шуток, из старых обид и новых надежд. Четыре разных мира, столкнувшихся в одной маленькой студии и создавших свою собственную вселенную, где можно было быть невыносимым, странным или сломленным, и всё равно оставаться своим.

– Ликс, – позвал Хёнджин, когда музыка стихла.

– Да?

– Завтра пойдем за теми брюками. Я всё-таки решил, что песочный лучше подчеркивает мои глаза.

Минхо застонал и закрыл лицо подушкой.

– Я увольняюсь из этой компании друзей. Где подать заявление?

– Нигде, хён, – Джисон отложил гитару и повалил Минхо на спину, укладываясь сверху. – Ты подписал контракт пожизненно. Без права на переписку и выходное пособие.

– Ненавижу вас, – глухо донеслось из-под подушки.

– Мы тебя тоже, хён, – хором ответили они, и в этом «ненавижу» было больше любви, чем в любом самом красивом признании.

В окне студии продолжал гореть свет, единственный живой огонек в спящем здании. Там, за закрытыми дверями, четыре человека продолжали свой бесконечный танец несовпадений, который, вопреки всему, звучал в унисон. Они были странными, шумными и совершенно невыносимыми, но именно в этом и заключалась их сила. В резонансе, который возникал каждый раз, когда они были вместе.