Жизнь это Минсоны

Тишина в квартире Ли Минхо всегда была величиной почти осязаемой. Она пахла дорогим парфюмом, остывшим кофе и немного — кошачьей шерстью. Но три недели назад тишина разбилась вдребезги, уступив место звукам, к которым невозможно было подготовиться заранее: мерному сопению, тихому кряхтению и внезапному, пронзительному плачу, от которого сердце замирало где-то в районе горла.

Минхо стоял у окна, глядя на огни ночного Сеула. В руках он сжимал пустую бутылочку, а на плече, уткнувшись носом в домашнюю футболку, спал маленький сверток. Джисон называл это «режимом энергосбережения», хотя сам Минхо предпочитал думать, что это просто хрупкое перемирие с реальностью.

Дверь спальни тихо скрипнула. На пороге появился Хан Джисон — взлохмаченный, с глубокими тенями под глазами, в растянутой толстовке, которая, казалось, стала ему велика за эти безумные двадцать дней.

– Спит? – шепотом спросил Джисон, подходя ближе и заглядывая через плечо старшего.

– Укачал, – так же тихо ответил Минхо, боясь пошевелиться. – Но это ненадолго. У него талант просыпаться ровно в тот момент, когда я решаю, что имею право на душ.

Джисон мягко улыбнулся и протянул руки, забирая малыша. Маленький Хёну — имя, которое они выбирали мучительно долго, споря до хрипоты, — только смешно сморщил нос и покрепче прижался к груди Хана.

– Иди отдохни, Хён, – Джисон коснулся губами лба Минхо. – Ты не спал с четырех утра. Я перехвачу смену.

– Ты сам едва на ногах стоишь, – Минхо нахмурился, но сопротивляться не стал. Тело ныло от усталости, а мозг отказывался обрабатывать информацию сложнее, чем «нужно сменить подгузник».

Они перебрались в гостиную, где тускло горел ночник в виде облака. Это место превратилось в их штаб-квартиру: повсюду валялись детские вещи, стерилизаторы и горы мягких пледов.

– Знаешь, – Джисон осторожно опустился на диван, баюкая ребенка, – я до сих пор иногда просыпаюсь и не верю, что это происходит на самом деле. Что мы... ну, родители.

Минхо сел рядом, прислонившись головой к плечу Джисона. В этом жесте было столько же нежности, сколько и отчаянной потребности в опоре.

– Я тоже, – признался он. – Вчера в магазине я застыл перед полкой с детским питанием и чуть не расплакался, потому что не мог вспомнить, какую марку советовал педиатр. Я, Ли Минхо, который никогда не теряет самообладания.

– Ты отлично справляешься, – Джисон перехватил свободную руку Минхо и переплел их пальцы. – Хёну тебя обожает. Смотри, он даже во сне улыбается, когда слышит твой голос.

– Он улыбается, потому что у него газики, Сони, – фыркнул Минхо, но в его глазах блеснула непривычная мягкость. – Не романтизируй физиологию.

– Ну вот, ты снова занудничаешь, значит, идешь на поправку, – тихо рассмеялся Джисон.

Хёну внезапно зашевелился, издал тонкий звук, похожий на мяуканье котенка, и открыл глаза. Темные, пуговки-глаза смотрели на мир со смесью недоумения и требовательности.

– О нет, – простонал Джисон. – Только не сейчас. Малыш, папа Сони очень хочет спать, давай договоримся?

– С ним бесполезно договариваться, – Минхо уже тянулся за чистой пеленкой. – У него твои гены: если он чего-то хочет, он получит это немедленно.

– Эй! Почему сразу мои? – Джисон притворно обиделся, аккуратно укладывая ребенка на пеленальный столик. – Твоего упрямства в нем не меньше. Он вчера полчаса пытался схватить кота за хвост, хотя Суни активно сопротивлялся.

– Это целеустремленность, – отрезал Минхо, ловко справляясь с застежками. – И вообще, Суни сам виноват, нечего было так близко подходить.

Они работали слаженно, как механизм, который долго притирался, но теперь функционировал без сбоев. Пока Минхо занимался гигиеной, Джисон уже грел новую порцию смеси, тихо напевая под нос какую-то мелодию. Это не была песня Stray Kids, это было что-то новое, медленное и бесконечно нежное.

– Опять сочиняешь? – спросил Минхо, забирая бутылочку.

– Угу. Колыбельная, – Джисон прислонился к косяку двери, наблюдая, как Минхо кормит сына. – Я назову её «Маленький мир». Потому что сейчас всё, что имеет значение, находится в этой комнате.

Минхо промолчал, но Джисон заметил, как дрогнули его ресницы. Для Минхо слова всегда значили меньше, чем действия, но иногда искренность Хана пробивала даже его броню.

– Чан звонил сегодня, – сказал Джисон, меняя тему. – Спрашивал, не нужно ли нам чего. Сказал, что Чанбин уже купил Хёну крошечные кроссовки, в которых он сможет ходить только через год.

– Они все сумасшедшие, – Минхо покачал головой. – Феликс прислал коробку органических пюре, хотя Хёну еще даже сидеть не умеет. А Хёнджин... Хёнджин прислал его портрет. Маслом.

– Серьезно? – Джисон округлил глаза. – И как?

– Красиво. Но Хёну там выглядит как ангел эпохи Возрождения. В реальности он больше похож на сердитый картофель, когда голоден.

Они синхронно посмотрели на ребенка. «Сердитый картофель» в этот момент благополучно допил смесь и, удовлетворенно крякнув, начал засыпать снова, вцепившись крошечным кулачком в мизинец Минхо.

– Смотри, – прошептал Джисон, – он держит тебя.

– Держит, – эхом отозвался Минхо. В его груди разлилось странное, щемящее чувство. Это была не та любовь, которую он испытывал к Джисону, и не та привязанность, что связывала его с мемберами. Это была абсолютная, пугающая ответственность за жизнь, которая полностью зависела от него.

Они вернулись в спальню, осторожно переложив Хёну в его кроватку, стоявшую вплотную к их постели. Джисон сразу рухнул на подушки, закрывая глаза.

– Хён? – позвал он через минуту, когда Минхо уже почти провалился в сон.

– М-м?

– Ты не жалеешь? Ну, что всё так... изменилось?

Минхо повернулся на бок, всматриваясь в лицо Джисона, едва различимое в полумраке. Он вспомнил их бесконечные туры, шумные концерты, бессонные ночи в студии и ту свободу, которой они дорожили. А потом вспомнил первый крик Хёну в палате и то, как Джисон рыдал, впервые взяв его на руки.

– Ни секунды, – твердо сказал Минхо. – Моя жизнь была полной, Сони. Но теперь в ней появился смысл, о котором я даже не подозревал.

Джисон нащупал его руку под одеялом и крепко сжал.

– Я люблю тебя. И его.

– Знаю, – Минхо прикрыл глаза. – А теперь спи. Через три часа «смысл жизни» решит, что ему снова пора подкрепиться, и тогда нам обоим будет не до лирики.

– Ты такой романтик, Минхо-я, – сонно пробормотал Джисон, уже засыпая.

Минхо слушал их ровное дыхание — тяжелое и глубокое у Джисона, легкое и прерывистое у малыша. В углу комнаты Суни, Дуни и Дори свернулись клубочками, охраняя покой большой семьи.

Минхо долго не мог уснуть. Он думал о том, как завтра утром солнце зальет их кухню, как он будет варить кофе, пока Джисон пытается развеселить Хёну дурацкими рожицами. Он думал о том, что их путь стал сложнее, но бесконечно ярче.

И когда Хёну во сне издал тихий вздох, Минхо улыбнулся в темноту. Это была тишина, которую он больше не хотел менять ни на что другое.

***

Утро наступило внезапно, ознаменовавшись не будильником, а требовательным «агу», доносящимся из кроватки. Минхо почувствовал, как Джисон рядом завозился, пытаясь натянуть одеяло на голову.

– Твоя очередь, – прохрипел Джисон. – Ты обещал.

– Я обещал это в два часа ночи, в состоянии аффекта, – Минхо, тем не менее, уже поднимался. – Лежи, соня. Я всё сделаю.

Он подошел к кроватке. Хёну лежал на спине, активно дрыгая ножками и пытаясь поймать руками висящие над ним мобили в виде звезд. Увидев Минхо, ребенок замер на секунду, а затем расплылся в широкой, беззубой улыбке.

– И почему ты такой довольный с самого утра? – прошептал Минхо, аккуратно поднимая сына на руки. – Мы же договорились, что по утрам мы все ненавидим этот мир, пока не выпьем молока.

Хёну в ответ только что-то радостно пролепетал, схватив Минхо за нос.

– Ладно, ладно, сдаюсь, – Минхо прижал его к себе, вдыхая неповторимый запах младенца — смесь присыпки и тепла. – Пойдем, покормлю тебя, пока наш второй папа не превратился в тыкву от недосыпа.

На кухне было прохладно. Минхо привычными движениями поставил чайник и занялся приготовлением смеси. Его движения были точными, почти механическими — результат сотен повторений за последние недели.

– Знаешь, Хёну, – Минхо усадил ребенка в специальный шезлонг на столе, – когда ты вырастешь, я обязательно расскажу тебе, что твой папа Джисон — самый ленивый человек в мире по утрам. Но он пишет лучшие песни, так что мы ему это прощаем.

Ребенок внимательно слушал, словно понимал каждое слово. Его взгляд был сосредоточенным, совсем как у Джисона, когда тот работал над новым треком.

– И кроссовки от Чанбина мы наденем сегодня, – продолжал Минхо, помешивая смесь. – Пусть они тебе велики в три раза, но мы сделаем фото и отправим ему, чтобы он перестал присылать нам гантели. Да, он прислал детские гантели, ты веришь в это?

В этот момент в дверях появился Джисон. Он выглядел чуть более живым, чем полчаса назад, хотя волосы всё еще торчали в разные стороны.

– Я слышал всё, что ты про меня наговорил, – Джисон подошел сзади и обнял Минхо за талию, утыкаясь подбородком в плечо. – И про гантели тоже. Чанбин просто хочет, чтобы племянник был сильным.

– Чанбин хочет, чтобы у него был напарник по залу, – парировал Минхо, передавая Джисону теплую бутылочку. – На, корми своего наследника. А я наконец-то выпью кофе.

Они устроились за столом. Джисон кормил Хёну, а Минхо смотрел на них, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Это было странное время. Время, когда мир сузился до размеров одной квартиры, но при этом стал безграничным.

– Хён, – тихо позвал Джисон, не отрывая взгляда от малыша. – А ведь скоро нам нужно будет возвращаться к работе. Репетиции, записи...

Минхо замер с кружкой в руке. Эта мысль витала в воздухе давно, но они оба старались её избегать.

– Мы справимся, – сказал он после недолгой паузы. – У нас есть Чан, который готов построить детскую прямо в студии. У нас есть менеджеры, которые уже составили график с учетом кормлений. И у нас есть мы.

Джисон поднял глаза и улыбнулся. Это была та самая улыбка, которая когда-то заставила Минхо поверить, что нет ничего невозможного.

– Ты прав. Мы всегда справлялись.

Хёну, закончив с едой, издал победный звук и попытался дотянуться до кружки Минхо.

– О нет, парень, – рассмеялся Минхо, отодвигая кофе. – Тебе еще рано переходить на темную сторону. Сначала научись ходить, не врезаясь в углы.

– Сказал человек, который вчера споткнулся об игрушечного жирафа, – подмигнул Джисон.

– Это была ловушка! Диверсия! – возмутился Минхо, но тут же смягчился, когда Хёну схватил его за палец.

Впереди было много трудностей. Бессонные ночи, зубы, первые капризы, попытки совместить карьеру мировых звезд и отцовство. Но глядя на то, как Джисон целует крошечные ладошки их сына, Минхо знал: они создали не просто новую жизнь. Они создали свой собственный мир, где каждый звук, каждый жест и даже каждый разбитый час сна имели высший смысл.

– Колыбельная, которую ты сочинил... – начал Минхо.

– Да?

– Спой её сейчас.

И Джисон запел. Тихий, бархатный голос заполнил кухню, переплетаясь с шумом закипающего чайника и далеким гулом просыпающегося города. Это была песня о любви, о страхе, о надежде и о том, что даже в самом темном лесу всегда найдется свет, который приведет домой.

Хёну слушал, затаив дыхание, а Минхо смотрел в окно, где над Сеулом медленно поднималось солнце. Это был их первый день в новом качестве, и он обещал быть прекрасным.

Потому что, в конце концов, Ли Минхо и Хан Джисон всегда были лучшей командой. А теперь их стало трое. И это было самое правильное решение в их жизни.