тто

Вечерний Петербург задыхался под тяжестью низких туч, пропитанных электричеством и магией. В этом мире каждый первый мог зажечь искру на кончике пальца или заставить чашку парить над столом, но лишь единицы превращали этот дар в инструмент безграничной власти.

Григорий сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув травмированную ногу. Его правая рука сжимала набалдашник тяжелой трости из матовой стали. Нога ныла к дождю — старое напоминание о той ночи тридцать лет назад, когда спортивный автомобиль его отца, подрезанный конкурентами, превратился в груду искореженного металла. Тогда юный Гриша выжил чудом, но цена была высока: раздробленное колено и пробудившийся дар эмпатии, который хлынул в него вместе с болью умирающего водителя.

С тех пор Григорий выстроил внутри себя дамбы. Высокие, неприступные стены, отсекающие чужую ярость, похоть, страх и отчаяние. Для внешнего мира он был ледяным монолитом, главой империи, чьи щупальца опутали логистику и теневой рынок половины континента. Только близкие знали, что за этим безразличием скрывается человек, способный чувствовать каждое колебание чужой души.

– Снова «стена» подтекает, Гриш? – раздался низкий голос от окна.

Дмитрий, правая рука и единственный человек, которого Григорий называл другом, стоял у панорамного остекления. Дима был на голову выше своего босса, широкоплечий, с вечно сосредоточенным взглядом. Его магия — телекинез — была грубой и разрушительной силой.

– Слишком много суеты внизу, – глухо ответил Григорий, не открывая глаз. – Гера прибыл?

– Его кортеж только что въехал в подземный паркинг. И он привез с собой своего «фарфорового мальчика».

Григорий едва заметно вздрогнул. Дамбы внутри него дрогнули при одном упоминании о Саше.

– Дима, я прошу тебя, не называй его так при мне.

– Как скажешь, – Дима усмехнулся, поворачиваясь к другу. – Но ты же понимаешь, что этот альбинос — твоя погибель. Ты однолюб, Гриша, это у вас в крови, как проклятие. Твой дед сох по одной женщине до гроба, отец не смотрел ни на кого после смерти матери. А ты… ты выбрал самого опасного хищника в свите Георгия.

– Я не выбирал, – Григорий открыл глаза, и в них блеснула затаенная тоска. – Ты же знаешь, как это работает у нас. Один взгляд, один эмоциональный отклик — и всё.

– Ага, отклик, – хмыкнул Дима, потирая виски. – Особенно тот «отклик», когда он едва не остановил твое сердце в прошлом месяце на переговорах в Хельсинки. Если бы Гера его не одернул, я бы сейчас разговаривал с памятником на кладбище.

– Он просто радикален, – тихо произнес Григорий, опираясь на трость и тяжело поднимаясь с кресла. – Он молод и предан своему наставнику.

Дверь кабинета распахнулась, впуская запах гари и дорогого табака. Георгий, глава конкурирующей империи, вошел первым. Ему было пятьдесят пять, и от него буквально веяло жаром. На шее Геры виднелись багровые шрамы — следы того, как его собственное пламя пыталось поглотить хозяина во время перегрузок. За ним, бесшумной тенью, следовал Александр.

Саша был воплощением неестественной красоты. Кожа белее первого снега, длинные волосы, заплетенные в десятки тонких косичек, и глаза, лишенные пигмента, — пустые, молочно-белые зеркала. Он был гемомагом, редким и опасным существом, вынужденным питаться человеческой кровью, чтобы поддерживать жизнь в своем хрупком теле. Ростом он едва доставал Григорию до груди, но аура силы, исходившая от него, заставляла даже опытных бойцов отводить глаза.

– Григорий, – Гера коротко кивнул, усаживаясь напротив. – Надеюсь, сегодня мы обойдемся без кровопролития? Мой протеже в последнее время слишком нервный.

– Это зависит от того, насколько честными будут твои условия по портам, Гера, – ответил Григорий, чувствуя, как через дамбы просачивается холодная, расчетливая уверенность Саши.

Саша тем временем медленно обошел стол и остановился рядом с креслом Григория. Он наклонился, и его белые косички коснулись плеча старшего мужчины.

– Скучали по мне, Григорий Алексеевич? – прошептал Саша. Его голос был подобен шороху сухого льда.

Григорий застыл. Он чувствовал, как Саша играет с ним, как он намеренно транслирует легкое, едва уловимое возбуждение, смешанное с презрением. Эмпатия Гриши впитывала это, как губка, заставляя сердце биться чаще.

– Ты прекрасно знаешь ответ, Александр, – стараясь сохранить голос ровным, произнес Григорий.

– Тише, Снежинка, – подал голос Дима, внимательно следя за каждым движением гемомага. – Отойди от него на шаг. Мы здесь для дела.

Саша обернулся к Диме, сузив белые глаза. Между ними всегда искрило напряжение. Дима ненавидел Сашу за ту власть, которую тот имел над его лучшим другом, а Саша забавлялся, видя, как телекинетик едва сдерживается, чтобы не размазать его по стенке.

– Дима, ты всегда такой серьезный, – протянул Саша, облизнув бледные губы. – Тебе бы расслабиться. Хочешь, я поправлю твое давление? Один жест — и тебе станет очень… легко.

– Попробуй, – процедил Дима, и в воздухе вокруг него задрожали мелкие предметы. – Только помни: если я начну блевать кровью от перенапряжения, ты захлебнешься в ней первым.

– Довольно, – властно прервал их Гера. – Саша, сядь. Мы обсуждаем раздел сфер влияния в Восточной Европе, а не твои гастрономические пристрастия.

Переговоры длились три часа. Это была шахматная партия, где на кону стояли миллиарды и жизни тысяч людей. В этом мире магия была вплетена в экономику: левитаторы разгружали танкеры, гидромаги управляли течениями для ускорения судов, а менталисты проверяли честность сделок. Но здесь, на вершине, правила были иными.

Григорий чувствовал, как Гера злится — его магия разогревала воздух в комнате до предела. Дима, стоявший за плечом друга, был напряжен как струна; Григорий ощущал его готовность в любой момент обрушить потолок на головы врагов. Но сильнее всего фонил Саша.

Альбинос не слушал цифры. Он играл с серебряным ножом для писем, вертя его между тонкими пальцами. Он знал, что Григорий смотрит на него. Знал, что старик (как он называл его про себя) ловит каждое его движение.

В какой-то момент, когда дискуссия зашла в тупик, Саша вдруг резко полоснул себя по ладони ножом. Кровь — густая, неестественно яркая — не канула на ковер. Она застыла в воздухе, принимая форму изящной розы.

– Вам не кажется, что здесь стало слишком душно? – Саша посмотрел прямо в глаза Григорию, и тот почувствовал резкий укол боли в груди.

Это была не его боль. Саша тянул за ниточки его кровеносной системы, едва заметно, дразняще. Он заставлял кровь Григория приливать к лицу, имитируя смущение или гнев.

– Перестань, – одними губами произнес Григорий.

– А если не перестану? – Саша улыбнулся, и в его глазах промелькнуло что-то демоническое. – Что ты мне сделаешь? Ты ведь любишь меня, старик. Ты чувствуешь всё, что чувствую я. Тебе нравится эта горечь?

Гера тяжело вздохнул и щелкнул пальцами. Кровавая роза в руках Саши мгновенно испарилась, превратившись в облачко красного пара.

– Александр, я предупреждал. Еще одна выходка — и ты отправишься в подвал на диету из крысиной крови.

Саша обиженно надул губы, становясь похожим на капризного ребенка, но в кресле выпрямился. Григорий почувствовал волну разочарования, исходящую от юноши, и… мимолетное, почти неощутимое тепло.

Когда условия были наконец согласованы и документы подписаны, Гера поднялся.

– Мы закончили. Дима, присмотри за своим боссом, он сегодня выглядит бледнее обычного.

– О себе позаботься, поджигатель, – огрызнулся Дима, не сводя глаз с Саши.

Когда гости направились к выходу, Саша намеренно замешкался. Он подошел к Григорию почти вплотную, так что тот почувствовал металлический запах крови и аромат дорогого парфюма.

– Пришли мне тот винтажный сборник стихов, о котором ты говорил, – прошептал Саша, касаясь пальцами стальной трости Григория. – И, может быть, я позволю тебе посмотреть, как я пью. Не чужую кровь. Твою.

Он развернулся и выпорхнул из кабинета, оставив после себя тишину, звенящую от невысказанных слов.

Дима подошел к другу и положил тяжелую руку ему на плечо.

– Он ведь просто играет тобой, Гриш. Он — хищник. Ему плевать на твои чувства, он видит в тебе только ресурс и забавную игрушку, которая умеет «чувствовать».

Григорий тяжело опустился обратно в кресло, прикрыв глаза. Перед мысленным взором все еще стоял образ белых волос и насмешливых глаз.

– Я знаю, Дима. Поверь мне, я чувствую это лучше, чем кто-либо другой.

– Тогда почему ты позволяешь ему это? – Дима искренне не понимал. Он был предан, он был готов убить за Григория, но эта слабость друга казалась ему опасной трещиной в фундаменте их империи. – Он ведь чуть не убил тебя тогда. Если бы Гера не вмешался, твоя кровь была бы на стенах того ресторана.

Григорий открыл глаза и посмотрел на свою трость.

– Потому что в тот момент, когда он сжимал мое сердце своей магией, я почувствовал не только его ярость. На долю секунды, Дим… я почувствовал его одиночество. Такое глубокое и ледяное, что мое собственное показалось мне детской сказкой.

Дима вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Семейное проклятие рода Григория работало безотказно.

– Ты сумасшедший, – мягко сказал Дима. – Ладно, я пойду проверю охрану. А ты… не забудь заказать свои стихи. Ты же все равно это сделаешь.

– Уже заказал, – тихо ответил Григорий, глядя в окно на огни ночного города.

Внутри него дамбы снова вставали на место, отсекая шум внешнего мира. Но там, за этими стенами, в самой глубине его души, теперь навсегда поселился маленький, ослепительно белый вихрь, который он не смог бы изгнать, даже если бы от этого зависела его жизнь. Он был эмпатом, и он любил — две вещи, которые в его мире были равносильны смертному приговору. Но Григорий всегда умел выживать в авариях, даже если после них приходилось ходить с тростью.