........

Запах разогретого металла и угольной пыли всегда будет ассоциироваться у Бильбо с самым счастливым временем в его жизни. В Шире редко видели гномов, которые задерживались бы дольше, чем на пару дней, но Торин был исключением. Угрюмый, с глазами цвета грозового неба и руками, способными превращать грубое железо в кружево, он появился в Хоббитоне двенадцать лет назад и остался, нанявшись в кузницу неподалеку от Бэг-Энда.

Тогда Бильбо едва исполнилось тридцать три — возраст совершеннолетия для хоббита, время, когда мир кажется бесконечной чередой солнечных дней и праздничных пиров. Он приносил гному корзинки с едой, заботливо собранные матерью, Белладонной, которая лишь хитро щурилась, глядя, как сын краснеет при упоминании кузнеца. Банго, отец Бильбо, ворчал о «подозрительных чужеземцах», но не мешал — пироги Бильбо были слишком хороши, чтобы пропадать зря.

Но теперь всё изменилось. Синие Горы звали своего принца назад. Вести, пришедшие с севера, были тревожными, и Торин не мог больше оставаться в тени зеленых холмов Шира.

В кузнице было жарко, несмотря на прохладу опускающихся на землю сумерек. Бильбо стоял в дверях, прижимая к груди бутылку домашнего ежевичного вина. Его сердце колотилось о ребра, словно пойманная птица.

Торин обернулся. Его лицо, испачканное сажей, смягчилось при виде маленького хоббита. Он отложил молот и вытер руки о кожаный фартук.

– Ты пришел, – голос Торина, низкий и вибрирующий, всегда заставлял Бильбо трепетать.

– Я не мог не прийти, – Бильбо шагнул в круг света от затухающего горна. – Завтра на рассвете ты уходишь.

Торин подошел ближе. Он был выше Бильбо, шире в плечах, воплощение мощи и древнего камня. Он протянул руку и осторожно коснулся кудрявых волос хоббита, словно боялся сломать что-то хрупкое.

– Я вернусь, Бильбо. Клянусь тебе всеми сокровищами моих предков.

– Мне не нужны сокровища, – прошептал Бильбо, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Мне нужен ты. Здесь, в Хоббитоне. Или там, куда ты идешь.

– Там опасно, мой маленький мастер Бэггинс, – Торин притянул его к себе, вдыхая запах табака и лавандового мыла, который всегда исходил от хоббита. – Но ты — мое самое драгоценное сокровище. Синее море и золотые поля не стоят одного твоего взгляда.

Он достал из кармана маленькую вещицу, сверкнувшую в полумраке. Это была бусина из мифрила, покрытая тончайшей гравировкой в виде дубовых листьев.

– Это работа моего народа, – Торин бережно вплел бусину в одну из мелких косичек, которые он сам научил Бильбо заплетать у виска. – Носи её. Пока она на тебе, часть моей души остается здесь.

Бильбо зажмурился, чувствуя холод металла на коже и тепло рук Торина. Он потянулся вверх, и Торин ответил на поцелуй — сначала осторожно, почти боязливо, а затем с той отчаянной страстью, которая бывает только перед долгой разлукой.

Вкус ежевичного вина, которое они распили прямо из горлышка, смешивался с солью слез. Торин подхватил Бильбо на руки, словно тот ничего не весил, и перенес его в небольшую каморку при кузнице, где стояла его узкая кровать, застеленная грубыми шерстяными одеялами.

– Ты уверен? – спросил Торин, глядя в карие, полные преданности глаза хоббита. – Если мы сделаем это, я заберу твое сердце с собой в горы.

– Ты и так уже забрал его, – ответил Бильбо, расстегивая пуговицы на своей жилетке дрожащими пальцами. – Давно. Еще в тот день, когда ты впервые улыбнулся мне в ответ на предложенный пирог.

Одежда была сброшена — добротный хоббитский хлопок и тяжелая гномья кожа. В полумраке комнаты кожа Бильбо казалась молочно-белой, почти светящейся на фоне смуглого, покрытого шрамами тела Торина. Хоббит затаил дыхание, когда сильные руки гнома скользнули по его бедрам.

Торин был воплощением стихии — огня и камня, но с Бильбо он был нежен, как весенний ветер. Его губы покрывали поцелуями каждый дюйм тела хоббита: плечи, изгиб шеи, чувствительные кончики ушей. Бильбо выгибался навстречу этим ласкам, издавая тихие, прерывистые звуки, которые сводили Торина с ума.

– Мой... – рычал Торин, зарываясь лицом в мягкий живот хоббита. – Мой Бильбо.

Когда Торин вошел в него, Бильбо вскрикнул, вцепляясь пальцами в мощные плечи гнома. Это была острая, ослепляющая вспышка, за которой последовало невероятное чувство полноты. Торин замер, давая ему привыкнуть, целуя заплаканные глаза и шепча слова на кхуздуле — языке, который Бильбо не понимал, но смысл которого чувствовался в каждом звуке.

Движения Торина были размеренными, глубокими, словно он выковывал что-то вечное в пламени их страсти. Бильбо чувствовал, как мир вокруг перестает существовать, сужаясь до этой маленькой комнаты, до запаха пота и металла, до ритмичного стука двух сердец, бьющихся в унисон.

– Больше... – умолял Бильбо, закидывая ноги на поясницу гнома, притягивая его ближе, желая раствориться в нем.

Торин прибавил темп, его дыхание стало тяжелым и хриплым. Каждое движение было признанием в любви, которое он не всегда мог облечь в слова. Когда наслаждение накрыло их обоих — жаркое, неодолимое, как обвал в горах, — Бильбо показалось, что он видит звезды, даже не глядя в окно.

Они лежали долго, сплетясь руками и ногами, пока дыхание не выровнялось. Луна заглядывала в маленькое окошко, серебря кудри Бильбо и седые пряди в бороде Торина.

– Я буду ждать тебя на пороге Бэг-Энда, – прошептал Бильбо, прижимаясь ухом к груди Торина. – Каждый день. Пока не увижу твой силуэт на дороге.

– Я вернусь за тобой, – Торин крепче прижал его к себе. – Даже если мне придется пройти через огонь и тьму.

Утром, когда первый луч солнца коснулся верхушек деревьев Шира, Торин ушел. Он не оглядывался, зная, что если увидит маленькую фигурку в дверях кузницы, то не сможет заставить себя сделать ни шага прочь.

Бильбо стоял, сжимая в руке мифриловую бусину. На его губах еще оставался вкус ежевичного вина, а в сердце — обещание, которое будет согревать его долгие двенадцать лет, до того самого дня, когда в его дверь постучит старый маг, а за его спиной он увидит знакомый, величественный силуэт.

Но это будет уже совсем другая история. А пока Бильбо Бэггинс шел домой, и ветер Шира ласково перебирал его кудри, в которых надежно была спрятана частичка горного серебра.

– Он вернется, – сказал он самому себе, глядя на просыпающийся Хоббитон. – Гномы всегда держат слово.

И в глубине Бэг-Энда, в своей уютной спальне, Белладонна Тук посмотрела на мужа и улыбнулась. Она знала, что её сын только что стал взрослым по-настоящему, познав ту великую и горькую радость, которая делает жизнь стоящей того, чтобы её прожить.

– Банго, дорогой, – позвала она. – Поставь чайник. Нашему Бильбо сегодня понадобится много крепкого чая и наше терпение.

– Опять эти гномы, – проворчал Банго, но в его глазах не было злости. – Надеюсь, этот кузнец хотя бы оставил ему рецепт того сплава для садовых ножниц.

Белладонна рассмеялась. Она знала, что Торин оставил Бильбо нечто гораздо более ценное, чем рецепты или серебро. Он оставил ему веру в то, что даже самый маленький хоббит может быть любим королем.

А Бильбо, вернувшись в свою комнату, достал дневник и вывел на первой странице: «Туда и обратно». Пока что это было лишь мечтой, но он знал — однажды этот заголовок станет правдой.

Ежевичное вино в бутылке закончилось, но память о той ночи осталась в каждом жесте Бильбо, в том, как он поправлял бусину в волосах, и в том, как он смотрел на восток, туда, где за синими туманами высились пики гор, хранившие его сердце.