Семья

Сумерки опустились на город внезапно, укутывая улицы тяжёлым сизым одеялом. За окнами пентхауса завывал ледяной ветер, швыряя пригоршни колючего снега в панорамные стёкла. Внутри же царил идеальный порядок и уют, пахнущий дорогим деревом и свежезаваренным чаем.

Ямато сидел в глубоком кресле, подсвеченный лишь мягким светом настольной лампы. Перед ним лежал планшет с годовыми отчётами, но мысли бизнесмена были далеки от цифр. Он то и дело поглядывал на настенные часы. Микель задерживался. Обычно его муж возвращался из больницы ровно в семь, сияя своей мягкой, солнечной улыбкой, которая, казалось, могла растопить даже вечную мерзлоту.

«Наверное, опять остался помочь в ночную смену или застрял в пробке из-за снегопада», — подумал Ямато, поправляя воротник домашнего кардигана.

Вдруг тишину квартиры разорвал резкий звук. Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили плечом. Ямато вздрогнул и мгновенно поднялся на ноги.

– Микель? – позвал он, направляясь в прихожую.

То, что он увидел, заставило его замереть на месте. Микель стоял в дверном проёме, тяжело дыша. На нём не было пальто, несмотря на тридцатиградусный мороз на улице. Его форменная медицинская куртка была расстёгнута, а в руках он прижимал к груди объёмный сверток из собственного кашемирового пальто. Лицо Микеля было бледным, глаза лихорадочно блестели, а по щекам катились слёзы.

– Ямато... помоги мне, – прошептал он сорванным голосом.

Из глубин пальто донёсся тонкий, едва слышный всхлип, больше похожий на писк раненого зверька. Сверток зашевелился, и оттуда показалась крошечная, мертвенно-бледная ручка, покрытая синеватыми пятнами гематом.

– Что произошло? Ты ранен? – Ямато в два шага преодолел расстояние между ними, собираясь подхватить мужа, но Микель отшатнулся, бережно прижимая к себе ношу.

– Не я. Не я, Ямато... – Микель быстро прошёл в гостиную и опустился прямо на ковёр, дрожащими руками разворачивая кокон из ткани. – Закрой дверь. Пожалуйста, запри её на все замки.

Ямато, чья жизнь была построена на логике и холодном расчёте, на мгновение растерялся, но подчинился. Щёлкнули замки. Когда он вернулся в комнату, его сердце пропустило удар.

На дорогом ворсистом ковре, в кольце рук Микеля, лежал ребёнок. На вид ему было не больше шести-семи лет — такой он был крошечный и хрупкий. Длинные, спутанные чёрные волосы рассыпались по плечам, подчёркивая пугающую белизну фарфоровой кожи. Мальчик был одет в тонкую больничную распашонку, из-под которой виднелись острые ключицы и рёбра. Казалось, кожа была натянута прямо на кости.

– Его зовут Дори, – Микель всхлипнул, поглаживая ребёнка по голове. – Я не мог его там оставить. Ямато, они бы его убили.

Мальчик медленно открыл глаза, и Ямато невольно задержал дыхание. Один глаз у ребёнка был пронзительно-голубым, как зимнее небо, а второй — туманно-серым. В этих глазах плескался такой первобытный, нечеловеческий ужас, что бизнесмену стало физически больно.

– Тише, маленький, тише... – Микель прижал мальчика к себе, когда тот внезапно затрясся в рыданиях. – Мы дома. Ты в безопасности.

– Не... не надо... – прошелестел ребёнок, пытаясь вжаться в Микеля. – Пожалуйста... не надо уколов... я буду хорошим...

– Боже мой, – Ямато опустился на колени рядом с мужем. – Микель, объясни мне всё. Откуда он?

– Из закрытого сектора, – Микель поднял на супруга глаза, полные ярости и боли. – Я случайно зашёл туда, когда искал медикаменты. Это не больница, Ямато. Там лаборатория. Его держали в клетке, как подопытное животное. Ему десять лет, представляешь? Десять! А он весит меньше, чем мой рюкзак.

Ямато осторожно протянул руку, чтобы коснуться плеча мальчика, но Дори мгновенно сжался в комок, издав тихий, жалобный звук.

– Не трогай его пока, – попросил Микель, вытирая слёзы рукавом. – Он боится любых прикосновений. У него жар. И посмотри на его ноги...

Микель осторожно приподнял край пальто. Ноги мальчика были тонкими, как тростинки, и безжизненно лежали на ковре. На щиколотках виднелись глубокие багровые следы от кандалов или ремней, а на сгибах локтей и коленей — живого места не было от следов инъекций. Кожа вокруг проколов воспалилась и потемнела.

– Он не может ходить, – голос Микеля дрожал. – Последствия экспериментов. Какие-то препараты для стимуляции нервной системы... они сожгли ему проводимость мышц.

Ямато почувствовал, как внутри него закипает холодная, расчётливая ярость. Он был бизнесменом, порой жёстким, но то, что он видел перед собой, выходило за рамки человеческого понимания.

– Ты понимаешь, что ты сделал? – тихо спросил Ямато. – Ты похитил государственную собственность, если это действительно лаборатория. Тебя могут посадить.

– Пусть садят! – выкрикнул Микель, и Дори снова зашелся в плаче, закрывая лицо ладошками. – Тише, солнце, прости, я не хотел кричать. Ямато, я видел их журналы. Завтра его должны были «утилизировать», потому что показатели стали падать. Я просто завернул его в пальто и вышел через чёрный ход. Никто не заметил в метель.

Ямато посмотрел на Дори. Мальчик мелко дрожал, его веснушки на бледных щеках казались капельками ржавчины на снегу. Он был таким маленьким, таким беззащитным. И этот взгляд... Один глаз серый, другой голубой. Словно два разных мира, столкнувшихся в одном измученном теле.

– Неси аптечку, – скомандовал Ямато, внезапно принимая решение. – И тёплую воду. Нужно сбить температуру и обработать эти раны.

Микель посмотрел на мужа с надеждой.

– Ты не... ты не вызовешь полицию?

– Я не идиот, Микель, – Ямато поднялся и быстро пошёл в ванную. – Если они найдут его здесь, нам обоим конец. Но если мы его спрячем и вылечим... У меня есть связи. Я смогу стереть его данные из любой базы, если они вообще существуют.

Через десять минут гостиная превратилась в импровизированный лазарет. Ямато принёс таз с тёплой водой и мягкие полотенца, а Микель, уже профессионально и чётко, несмотря на дрожь в пальцах, готовил антисептики.

– Дори, – мягко позвал Микель. – Это Ямато. Он мой муж. Он очень добрый, он поможет. Можно он поможет мне промыть твои ранки?

Мальчик перевёл взгляд с Микеля на Ямато. В его глазах отразился страх, но сквозь него проглянуло слабое, едва уловимое любопытство. Он никогда не видел таких людей — спокойных, пахнущих дорогим парфюмом, а не хлоркой и формалином.

– Будет... больно? – голос Дори был таким тихим, что его едва заглушал шум ветра за окном.

– Обещаю, я буду очень осторожен, – Ямато присел рядом. – Я просто хочу, чтобы тебе стало легче.

Он осторожно взял крошечную ладонь мальчика в свою. Рука Дори была ледяной и такой тонкой, что Ямато побоялся сжать её чуть сильнее — казалось, косточки могут сломаться, как сухие ветки. Мальчик вздрогнул, но руку не отнял.

– Хороший мальчик, – прошептал Микель, начиная обрабатывать гематомы на плечах.

Когда антисептик коснулся кожи, Дори закусил губу до крови, а из его глаз градом покатились слёзы. Он не кричал — видимо, в лаборатории его научили, что крики только ухудшают ситуацию. Он просто беззвучно плакал, содрогаясь всем телом.

– Ну всё, всё, маленький, – сердце Ямато, которое он всегда считал куском гранита, болезненно сжалось. – Посмотри на меня. Смотри мне в глаза.

Дори поднял взгляд. Серый и голубой.

– Мы тебя никому не отдадим, – твёрдо сказал Ямато. – Ты больше никогда не вернёшься в то место. Теперь это твой дом.

Мальчик замер. Он явно не понимал значения слова «дом», но интонация Ямато подействовала на него успокаивающе. Постепенно его дыхание начало выравниваться, хотя температура всё ещё заставляла его щёки гореть лихорадочным румянцем.

Микель закончил с перевязками и осторожно переодел Дори в одну из своих мягких футболок, которая на мальчике смотрелась как длинное платье.

– Ему нужно поспать, – сказал Микель, обращаясь к мужу. – Но я боюсь оставлять его одного.

– Мы положим его в нашей спальне, – решил Ямато. – На сегодня это самое безопасное место. Завтра я вызову своего личного врача. Он умеет держать язык за зубами.

Микель с благодарностью посмотрел на супруга. Он знал, что Ямато рискует всем — своей репутацией, бизнесом, свободой. Но в этом и была суть их союза: доброта Микеля всегда находила опору в силе Ямато.

Бизнесмен осторожно подхватил мальчика на руки. Дори был пугающе лёгким. Он инстинктивно вцепился тонкими пальцами в плечо Ямато, пряча лицо у него на груди.

В спальне они уложили его на огромную кровать, где он казался крошечным пятнышком среди подушек. Микель принёс тёплое молоко с мёдом, и они долго, терпеливо поили его с ложечки, пока Дори, наконец, не забылся тяжёлым, тревожным сном.

Микель сидел на краю кровати, не выпуская руки мальчика.

– Ямато... – тихо позвал он, когда муж подошёл и положил руку ему на плечо. – Ты видел его спину? Там шрамы от датчиков. Они не просто лечили его. Они изучали его как какой-то новый вид.

– Я знаю, – Ямато смотрел на спящего ребёнка. – Завтра я начну наводить справки об этой лаборатории. Если они посмеют искать его... они поймут, что совершили самую большую ошибку в своей жизни.

Микель поднял голову, глядя на мужа.

– Он такой хрупкий, Ямато. Как ты думаешь, он когда-нибудь сможет улыбнуться? Или ходить?

Ямато притянул Микеля к себе, целуя в макушку.

– У него есть ты. А у тебя есть я. Мы научим его всему заново. И ходить, и улыбаться, и не бояться темноты.

За окном продолжала бушевать метель, отрезая их квартиру от остального мира. В этой ледяной зимней ночи, среди роскоши и тишины, началась новая жизнь. Жизнь маленького существа с глазами разного цвета, которое впервые в жизни уснуло, не ожидая боли на рассвете.

Дори вскрикнул во сне и заметался. Микель тут же склонился над ним, шепча ласковые слова, и мальчик притих, почувствовав тепло человеческих рук. Ямато стоял рядом, его взгляд был прикован к маленьким веснушчатым щекам. Он уже знал, что сделает всё, чтобы этот ребёнок больше никогда не плакал. Даже если для этого придётся перевернуть весь мир.

– Спи, Дори, – прошептал Ямато, поправляя одеяло. – Зима закончится. Обязательно закончится.