Цирк фриков

Запах цирка всегда был смесью сладкой сахарной ваты, дешёвого грима и застоявшегося страха. Для Сири этот коктейль ароматов стал привычным, почти родным, хотя она знала: за яркими огнями рампы скрывается бездна, в которую лучше не заглядывать. Девушка поправила рукава своего безразмерного худи, пытаясь скрыться в ткани, словно в панцире. Её разные глаза — бирюзовый и алый — беспокойно осматривали пустой коридор за кулисами.

Она любила этот цирк в те редкие моменты, когда он затихал, но сегодня тишина казалась натянутой струной.

– Сири, маленькая птичка, ты снова прячешься в тенях? – Голос Арлекина раздался совсем рядом, заставив её вздрогнуть.

Он возник словно из ниоткуда. Кудрявые чёрные волосы, два локона которых неизменно сплетались в подобие сердца, обрамляли белую маску. Зелёный бриллиант и треугольник на фарфоровой поверхности казались насмешливыми глазами, следящими за каждым её движением.

– Я не прячусь, – тихо ответила Сири, опуская взгляд на свои ботинки. – Просто... здесь спокойнее.

– О, спокойствие — это такая скучная штука, – Арлекин сделал шаг вперёд, вторгаясь в её личное пространство. – В этом месте спокойствие означает либо смерть, либо то, что Доктор снова взялся за свои инструменты. Ты ведь не хочешь стать одной из «Дураков», верно? Маленькой куклой без мыслей, которая только и умеет, что кивать?

Сири поежилась. Она видела этих существ. Люди, чьи личности были стерты психологическими экспериментами Джестера и хирургической точностью Доктора. Они бродили по задворкам шатра, пустые и послушные, словно живые манекены.

– Ты пугаешь её, Арлекин.

Голос Пьеро был тихим, едва слышным шелестом, но в нём сквозила такая ледяная угроза, что воздух вокруг, казалось, похолодел. Высокая фигура в чёрно-белом возникла за спиной Сири. Серебристо-белые волосы Пьеро мягко коснулись её плеча, когда он наклонился к ней. На публике он всегда молчал, храня обет тишины, но наедине с ней его голос становился единственным, что она слышала по-настоящему.

Пьеро положил руку в белой перчатке на плечо Сири. Его хватка была бережной, но собственнической, не оставляющей сомнений в том, кому принадлежит эта «добыча».

– Уходи, – коротко бросил Пьеро, глядя на соперника сквозь прорези маски с золотыми зрачками.

– Ой-ой, наш печальный рыцарь обнажил зубы! – Арлекин расхохотался, его смех был резким и хаотичным. – Ты так дрожишь над ней, Пьеро. Боишься, что история повторится? Боишься, что твоя новая игрушка окажется такой же хрупкой, как Коломбина?

Атмосфера мгновенно изменилась. Пьеро замер, и Сири почувствовала, как его пальцы на её плече судорожно сжались. Она знала это имя. Коломбина была легендой труппы, прекрасной гимнасткой, чьё исчезновение обросло мрачными слухами. Говорили, что Арлекин убил её из чистой ревности, когда Пьеро начал проявлять к ней слишком много внимания. Или, возможно, это был несчастный случай, подстроенный хаотичным шутом.

– Не произноси её имя, – прошипел Пьеро. Его свободная рука скользнула к поясу, где в потайных ножнах всегда покоились метательные ножи.

– А то что? – Арлекин склонил голову набок, забавляясь. – Ты убьёшь меня? Джестеру это не понравится. Мы ведь одна большая, счастливая, сумасшедшая семья. И Сири — её часть. Моя любимая часть.

Арлекин внезапно протянул руку и коснулся пряди седых волос Сири.

– Она такая мягкая, правда? Интересно, какой вкус у её страха?

В ту же секунду в воздухе свистнула сталь. Нож Пьеро вонзился в деревянную балку в миллиметре от пальцев Арлекина. Сири вскрикнула и отшатнулась, прижав ладони к лицу.

– Ещё один дюйм, и ты бы лишился руки, – голос Пьеро дрожал от сдерживаемой ярости. – Она не твоя. Никогда не была и не будет. Если ты ещё раз прикоснёшься к ней, я вырежу твоё сердце и заставлю тебя его съесть.

Арлекин даже не вздрогнул. Он медленно вытащил нож из дерева, рассматривая идеально заточенное лезвие.

– Какая страсть! Какая драма! – Он подбросил нож и поймал его за рукоять. – Но помни, Пьеро: в этом цирке ничто не принадлежит нам вечно. Сегодня она улыбается тебе, а завтра Доктору понадобится новый образец с... необычными глазами. Или Джестер решит, что её пора «оптимизировать».

– Я не позволю, – отрезал Пьеро. Он обхватил Сири за талию, притягивая её к себе так плотно, что она почувствовала его бешеное сердцебиение.

Его аномально длинный язык на мгновение скользнул по краю маски, облизывая нарисованные губы — жест, который всегда выдавал его крайнее возбуждение или гнев.

– Пойдём, Сири. Я приготовил для тебя кое-что особенное. Острое, как ты любишь.

Он буквально увёл её прочь, оставляя Арлекина в полумраке коридора. Тот лишь смотрел им вслед, крутя нож в пальцах.

– Беги-беги, маленькая птичка, – прошептал Арлекин, когда они скрылись. – Клетка Пьеро может казаться уютной, но золотые прутья всё равно остаются прутьями.

***

В личной палатке Пьеро всегда пахло пряностями и чистотой. Это было его убежище, единственное место, где он чувствовал себя хозяином. Он усадил Сири в глубокое кресло, заваленное подушками, и поставил перед ней тарелку с дымящимся блюдом.

– Ешь, – мягко сказал он, снимая маску.

Его лицо было бледным, почти прозрачным, с тонкими чертами, которые казались слишком правильными для человека. Чёрная метка в виде слезы под глазом была не гримом, а татуировкой, вечным напоминанием о боли.

Сири взяла вилку дрожащими руками. Еда была великолепной — Пьеро был мастером кулинарии, и только для неё он готовил блюда, сочетающие невероятную остроту и сладость.

– Ты слишком напугана, – Пьеро опустился на колени перед её креслом, положив голову ей на колени. – Тебе не нужно бояться его. Я защищу тебя. От Арлекина, от Доктора... от всех.

– Пьеро, зачем он это делает? – прошептала Сири, запуская пальцы в его серебристые волосы. Это было единственное, что могло его успокоить. – Почему он постоянно говорит о Коломбине?

Пьеро замер. Его тело напряглось под её ладонями.

– Коломбина была... ошибкой, – медленно произнес он, закрывая глаза. – Она была слабой. Она не понимала правил этого места. Она пыталась сбежать, Сири. А из этого цирка нельзя уйти просто так.

– И Арлекин... он действительно...?

– Он помог ей уйти, – в голосе Пьеро послышалась горькая усмешка. – Своим особым способом. Он думал, что если её не будет, я снова стану его «товарищем по играм». Но он ошибается. Я никогда не прощу его. И я никогда не позволю ему забрать тебя. Ты — моё искупление.

Сири почувствовала, как по спине пробежал холодок. В словах Пьеро была не только любовь, но и густая, удушающая одержимость. Она знала, что Пьеро убьёт любого, кто посмотрит на неё слишком долго. Вчера один из рабочих сцены слишком задержал взгляд на её лице — сегодня его никто не видел. Джестер лишь сухо заметил, что штаты сократились.

– Ты ведь не уйдёшь от меня? – Пьеро поднял на неё взгляд своих золотых зрачков. В них читалась мольба, смешанная с фанатичным блеском. – Обещай мне. Если ты попытаешься уйти, мне придётся... мне придётся сделать тебя «Дураком». Чтобы ты всегда была здесь. Рядом со мной. Навсегда.

Сири сглотнула. Она любила его доброту, его заботу, его тихий голос, который звучал только для неё. Но она видела и монстра, который жил внутри этого изящного клоуна. Монстра, который был готов разрушить её мир, чтобы оставить её в своём.

– Я здесь, Пьеро, – тихо ответила она, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. – Я здесь.

Он довольно выдохнул и прижался щекой к её ладони.

– Хорошая девочка. Моя Сири.

***

Позже той же ночью, когда Пьеро ушёл на обязательное совещание к Джестеру, Сири не выдержала. Чувство клаустрофобии в палатке стало невыносимым. Она накинула куртку и выскользнула наружу, надеясь на глоток свежего воздуха.

Цирк ночью выглядел иначе. Огни были приглушены, а тени казались живыми. Она шла мимо фургонов, стараясь не привлекать внимания, когда услышала странные звуки со стороны медицинской палатки Доктора.

Любопытство, смешанное со страхом, потянуло её ближе. Приоткрыв полог, она заглянула внутрь.

Там, в холодном свете ламп, Доктор склонился над столом. Сири похолодела. На столе лежал человек — вернее, то, что от него осталось. Это был тот самый рабочий сцены, который исчез сегодня утром. Его глаза были широко открыты, но в них не было искры сознания. Доктор что-то вводил ему в висок длинной иглой, бормоча под нос:

– Пьеро слишком эмоционален. Его привязанности мешают работе. Но этот объект... этот образец будет идеальным «Дураком» для охраны её покоев.

– Доктор, вы опять за своё? – Голос Арлекина раздался из угла палатки. Он сидел на ящике с медикаментами, подбрасывая в воздух яблоко. – Пьеро взбесится, если узнает, что вы используете его «жертв» для своих игрушек.

– Пьеро — цепной пёс Джестера, – холодно ответил Доктор, не оборачиваясь. – Пока я латаю его раны и слежу за его стабильностью, он не посмеет мне перечить. А девчонка... она интересна. Её гетерохромия — не просто дефект пигментации. В её крови есть что-то... необычное.

Сири отпрянула, задев ногой пустую железную банку. Звук в ночной тишине показался ей грохотом грома.

– Охо? – Арлекин мгновенно оказался у выхода. – Кажется, наша птичка вылетела из клетки и подслушала то, что ей не полагалось.

Сири бросилась бежать. Сердце колотилось в ушах, заглушая звуки погони. Она не знала, куда бежать — в этом лабиринте шатров и клеток всё казалось ловушкой.

Она влетела в главный шатер, надеясь спрятаться за трибунами, но внезапно чья-то сильная рука схватила её за шиворот и втянула в темноту под помостом.

– Тсс, – горячее дыхание коснулось её уха.

Это был Пьеро. Он вернулся раньше. Его маска была надета, но она чувствовала, как он дрожит от ярости.

– Я же говорил тебе не выходить, – прошептал он. – Почему ты не слушаешься, Сири? Почему ты заставляешь меня наказывать других из-за твоих ошибок?

– Они... они говорили обо мне, Пьеро! Доктор и Арлекин! Они хотят что-то сделать со мной!

Пьеро выпрямился, загораживая её своим телом от приближающихся шагов Арлекина.

– Доктор получит свой урок позже, – его голос стал низким и вибрирующим. – А Арлекин... Арлекин забыл, что случается с теми, кто пытается украсть у меня самое дорогое.

Арлекин вошёл в центр арены, залитый бледным лунным светом, проникающим сквозь купол.

– Выходи, Пьеро! Я знаю, что ты там. Давай закончим эту игру. Птичке скучно в твоих руках, ей нужен кто-то, кто умеет летать, а не ползать в слезах по арене.

Пьеро медленно вышел на свет. В каждой его руке было по три ножа, зажатых между пальцами.

– Ты совершил ошибку, Арлекин, – сказал Пьеро, и в его голосе не осталось ничего человеческого. – Ты думал, что я убью тебя из ревности. Но я убью тебя просто потому, что ты дышишь тем же воздухом, что и она.

Сири наблюдала из своего укрытия, как два клоуна — один воплощение хаоса, другой — символ вечной скорби — начали свой смертельный танец. Это не было похоже на цирковое выступление. Это была схватка хищников.

Арлекин двигался неестественно быстро, уворачиваясь от ножей, которые Пьеро метал с хирургической точностью. Каждый промах Пьеро сопровождался издевательским смехом Арлекина.

– И это всё? – крикнул Арлекин, делая сальто назад. – Ты размяк, Пьеро! Любовь сделала тебя слабым!

– Любовь сделала меня монстром, которого ты всегда боялся, – ответил Пьеро.

Он внезапно сократил дистанцию, используя свою физическую силу. Одним мощным ударом он сбил Арлекина с ног и прижал его к опилкам арены, вонзив нож в плечо шута. Арлекин вскрикнул, но его маска всё так же насмешливо улыбалась.

– Давай же! – прохрипел Арлекин. – Убей меня! Сделай это на глазах у своей драгоценной Сири! Пусть она увидит, кто ты на самом деле!

Пьеро занёс руку для последнего удара, но в этот момент голос, подобный удару хлыста, разрезал тишину шатра.

– Довольно.

На трибуне стоял Джестер. Его фигура в строгом костюме казалась неуместной в этом хаосе, но его авторитет был абсолютным. Рядом с ним стоял Доктор, скрестив руки на груди.

– Мы не можем позволить себе терять ценных артистов из-за... личных разногласий, – холодно произнес Джестер. – Пьеро, отпусти его.

Пьеро замер. Его пальцы судорожно сжимали рукоять ножа. Он глубоко уважал Джестера, он зависел от него. Но жажда крови была почти невыносимой.

– Он трогал её, – прорычал Пьеро.

– И он будет наказан иначе, – Джестер спустился на арену. – А ты, Сири... выходи. Нехорошо подслушивать разговоры старших.

Сири медленно вышла из-под помоста. Её трясло. Она посмотрела на Пьеро, на его окровавленные руки, затем на Арлекина, который, несмотря на рану, продолжал хихикать, и на Джестера, чьи глаза не выражали ничего, кроме холодного расчета.

– Цирк — это семья, – повторил Джестер, подходя к Сири и кладя руку ей на голову. – А в семье должны быть правила. Сири будет под охраной Пьеро двадцать четыре часа в сутки. Арлекин, ты отстранён от выступлений на неделю и будешь помогать Доктору в... заготовке материалов.

Арлекин поморщился, но кивнул.

– А теперь, – Джестер посмотрел на Пьеро, – отведи её в фургон. И постарайся, чтобы она больше не видела того, что ей не положено. Мы ведь не хотим, чтобы Доктору пришлось менять её прекрасные глаза на стеклянные пуговицы?

Пьеро молча подхватил Сири на руки. Она не сопротивлялась. Она чувствовала себя сломанной куклой, которую переставляют с места на место.

Когда они вернулись в палатку, Пьеро долго молчал. Он отмывал руки от крови Арлекина, методично и тщательно. Затем он подошёл к Сири, которая сидела на кровати, обхватив колени.

– Ты видела, – тихо сказал он, садясь рядом. – Теперь ты знаешь всё.

– Ты бы действительно... сделал меня «Дураком»? – спросила она, глядя ему в глаза.

Пьеро протянул руку и нежно коснулся её щеки. Его пальцы всё ещё были холодными от воды.

– Только если ты решишь покинуть меня, Сири. Потому что мир снаружи слишком жесток для такой доброй души, как твоя. А здесь ты в безопасности. Со мной.

Он притянул её к себе, укладывая её голову на свою грудь. Сири слушала его сердцебиение — ровное, спокойное, словно и не было только что попытки убийства.

Она закрыла глаза, понимая, что стены этого цирка стали её миром. И в этом мире у неё был свой ангел-хранитель с острыми зубами и окровавленными ножами.

А за стенами палатки, в ночной тишине, Арлекин зализывал раны, Доктор готовил новые инструменты, а Джестер пересчитывал прибыль, зная, что спектакль под названием «Одержимость» только начинается. И главная роль в нём принадлежала маленькой девочке с разными глазами, которая слишком любила сладкое и слишком долго терпела тишину.