...

Рин Айзава всегда считала, что тишина — это её лучший друг. В доме родителей тишина была тяжёлой, давящей, пропитанной невысказанными ожиданиями и тотальным контролем. В квартире дяди Шоты тишина стала другой: уютной, сонной, пахнущей крепким кофе и усталостью после патрулей. Но сегодня тишина вокруг неё была наполнена странным электричеством.

Она шла по вечернему городу, прижимая к себе чехол с гитарой Сущего Мика. Хизаши Ямада, как обычно, умудрился забыть инструмент у Шоты после их очередных посиделок, которые дядя называл «производственным совещанием», а Рин — «попыткой выжить под децибелами».

– Почему я вообще на это согласилась? – пробормотала она себе под нос, поправляя лямку на плече. – Ах, да. Потому что дядя спит в своём спальном мешке прямо посреди кухни, а у меня закончились аргументы.

Возле студии Ямады её ждало разочарование в виде короткого сообщения: «Рин-тян! Срочный эфир, не успеваю! Оставь у охраны или погуляй часок, я вышлю тебе промокод на пиццу! ЕЕЕЕ-РОК!».

Рин вздохнула. Оставлять дорогую гитару охране не хотелось, а возвращаться домой — тем более. Она решила пройтись до ближайшего супермаркета, чтобы купить что-нибудь к ужину. Именно там, среди рядов с овощами и шума вечерней суеты, она и встретила её.

Мицуки Бакуго была воплощением хаоса. Она стояла у кассы, удерживая в руках два неподъёмных пакета, и одновременно прижимала телефон к уху плечом.

– Да мне плевать, что ты занят своими взрывами, мелкий паршивец! – орала она так, что кассир невольно втянул голову в плечи. – Я сказала — приди и помоги! У меня руки не железные! Что значит «сам купи»? Я тебе сейчас твой учебник по английскому в одно место засуну!

Рин невольно улыбнулась. Эта женщина была такой… живой. В ней не было той ледяной вежливости, к которой Рин привыкла дома.

– Вам помочь? – тихо спросила девушка, когда Мицуки, яростно сбросив вызов, попыталась подхватить пакеты.

Женщина обернулась. Её колючие светлые волосы и алые глаза на мгновение замерли, изучая незнакомку. Рин стояла перед ней — спокойная, с длинными чёрными волосами и внимательным взглядом зелёных глаз.

– Ох, милая, ты как ангел во плоти, – выдохнула Мицуки, моментально сменив гнев на милость. – Если поможешь дотащить это до дома, я буду обязана тебе жизнью. Мой собственный сын — неблагодарный чурбан, который скорее подорвёт школу, чем поможет матери с продуктами.

– Мне несложно, – Рин перехватила один из пакетов. – Я всё равно жду друга.

По дороге они разговорились на удивление легко. Мицуки оказалась невероятно харизматичной, хотя и шумной. Она жаловалась на мужа-дизайнера, на цены в магазинах и, конечно, на своего «взрывного» сына.

– Слушай, а фамилия-то у тебя знакомая, – прищурилась Мицуки, когда они подошли к их дому. – Айзава… Ты не родственница того угрюмого типа из UA, который вечно выглядит так, будто не спал с прошлого века?

– Это мой дядя, – честно ответила Рин. – Я живу с ним.

– О-о-о! – Мицуки расплылась в коварной улыбке. – Так ты та самая племянница, про которую мой Кацуки порой ворчит под нос? Ну, заходи, заходи! Чаем я тебя точно напою, и не смей отказываться!

В доме Бакуго пахло домом. Не стерильной чистотой музея, а именно жильём. Но идиллия длилась недолго.

– Кацуки! – рявкнула Мицуки прямо с порога. – Я пришла! И со мной гостья, так что вылезай из своей конуры и веди себя как человек, а не как бешеный пёс!

– Заткнись, старая! – донеслось из глубины коридора. – Я занят!

Через секунду в прихожую вылетел сам Бакуго. Он был в домашней футболке, с полотенцем на шее, и выглядел так, будто готов был испепелить весь мир.

– Я сказал, что не буду… – он осёкся, увидев Рин.

Девушка стояла в дверях, всё ещё удерживая пакет с продуктами. На её губах играла едва заметная, почти извиняющаяся улыбка.

– Оу, – только и смог выдавить Кацуки.

– Что «оу»? – передразнила его мать, впихивая ему в руки пакеты. – Марш на кухню, разбери это всё. А мы с Рин-тян пойдём пить чай.

Бакуго проводил их взглядом, в котором смешались ярость, недоумение и что-то, что он сам бы никогда не назвал смущением.

– Ты что тут забыла, Шнурок? – буркнул он, когда они проходили мимо.

– Помогаю твоей маме, раз ты не в состоянии, – парировала Рин, даже не обернувшись.

На кухне воцарилась странная атмосфера. Пока Мицуки суетилась с чайником, продолжая ворчать на сына, Кацуки с остервенением заталкивал продукты в холодильник.

– Вот так всегда, – шипела Мицуки, пока сын яростно швырял пакет молока на полку. – Приводишь в дом нормальную, симпатичную девочку, а ты — как шипящая граната на кухне. Она ещё и племянница твоего Айзавы... А я-то думаю, почему он тебе оценки занижает, наверное, знает, какой ты невоспитанный!

Кацуки хлопнул дверцей холодильника так, что стеклянные банки звенят внутри.

– Ну и что? – огрызнулся он. – Она тусуется возле класса иногда. Не моя проблема, что ты её впустила.

– «Иногда»? – Мицуки повернулась, и её выдох был похож на выброс пара. – Мне Каминари в магазине на прошлой неделе проболтался. Говорит, ты, когда она рядом, не взрываешь каждые пять секунд. Для тебя это как тихий час в яслях.

Парень резко обернулся, глаза горели, как запальные шнуры.

– Не неси чушь, старая! – крикнул он. – Она просто… не лезет. Не улыбается идиотски, не строит из себя героиню. И у неё мозги есть, в отличие от некоторых идиотов в моём классе.

Мицуки прищурилась, изучая сына. Его плечи были напряжены, челюсть сжата — но это не был привычный гнев. Это было что-то вроде круговой обороны.

– А у неё дома что? Так от темы ушла... Она же с Айзавой живёт? – голос женщины стал тише.

– Хз. Не спрашивал. Не моё дело, – пробурчал Кацуки, отворачиваясь к раковине. Но пауза перед ответом была на секунду длиннее обычного.

– Хм, – протяжно сказала Мицуки. – У неё глаза умные. И усталые. Видела таких — те, кто рано понял, что мир не твой друг. Тебе с ней спокойнее, а?

Кацуки молча скреб тарелку губкой так, будто хотел стереть с неё эмаль. Ответ пришёл тише, сквозь стиснутые зубы:

– Она не ждёт, что я буду другим. Не лепит на меня ярлыки. Вот и всё.

Мицуки улыбнулась уголком рта — редкая, не едкая улыбка.

– Так, может, в следующий раз, когда она случайно окажется рядом, ты не будешь изображать взрывное устройство в режиме ожидания? Пригласи её нормально. Хм... На семейный ужин в пятницу.

– Как будто она согласится после сегодняшнего! – огрызнулся он, но уже без настоящей злости.

– Попробуй, я сказала, – грозно парировала Мицуки.

На следующий день в Академии UA атмосфера была привычно шумной. Рин стояла в коридоре, ожидая дядю, который задерживался на совещании. Она листала ленту новостей в телефоне, когда почувствовала, что кто-то перекрыл свет.

Кацуки Бакуго замер перед ней. Он выглядел так, будто готовился к прыжку с парашютом без парашюта.

– Ты в пятницу свободна? – выпалил он, не глядя ей в глаза, а куда-то за её плечо. Его пальцы слегка подрагивали, сжимаясь в кулаки. – Мать затеяла какой-то семейный ужин. Говорит, ты тоже нужна там...

Рин медленно подняла глаза от экрана. Её зелёные глаза, обычно спокойные и проницательные, изучали его напряжённую позу.

– Семейный ужин у Бакуго? – её голос был ровным, без тени иронии. – Звучит… интенсивно. Она меня не съест за то, что ты недостаточно вежливо передал пакеты?

– Она не ест гостей. Обычно, – пробормотал он, и уголок его рта дёрнулся в почти неуловимой судороге. – Просто… приходи. Или не приходи. Всё равно.

Она уже взялась снова за телефон, но Кацуки не уходил. Он стоял, будто ожидая чего-то ещё, а потом резко протянул руку.

– Дай номер. Чтобы… детали прислать.

– Да, конечно, – кивнула Рин, быстро вбивая цифры в его телефон.

Прозвенел звонок, и они разошлись. На уроке математики Бакуго был подозрительно сосредоточен на своём смартфоне. Киришима, Каминари и Мина переглядывались, пытаясь понять, почему их взрывной лидер не реагирует на их подколки.

– Чувак, ты там план захвата мира пишешь? – шепнул Каминари.

– Заткнись, Пикачу, пока я тебе лицо не поджарил, – привычно, но как-то вяло отозвался Бакуго.

Пятница наступила быстрее, чем Рин ожидала. Ужин у Бакуго оказался именно таким, каким она его себе представляла: громким, сумбурным и абсолютно хаотичным. Мицуки и Кацуки орали друг на друга по любому поводу — от степени прожарки мяса до того, как правильно сидеть за столом. Отец Кацуки, Масару, лишь виновато улыбался Рин, подкладывая ей лучшие кусочки.

Но в какой-то момент Мицуки достала тяжёлый альбом.

– О нет, только не это! – взвыл Кацуки. – Убери это немедленно, старая карга!

– Помолчи! Рин-тян должна знать, какой ты был очаровашкой, пока у тебя не выросли эти дурацкие колючки вместо характера! – Мицуки с энтузиазмом начала показывать фотографии маленького Кацуки: вот он в костюме дракона, вот он измазан шоколадом, вот он с нелепой кепкой задом наперёд.

Рин смотрела на эти снимки, и внутри неё что-то медленно надламывалось. Это была жизнь. Настоящая, несовершенная, наполненная любовью, которая не требовала отчётов и достижений.

Когда пришло время уходить, Мицуки буквально вытолкнула Кацуки за дверь вместе с Рин.

– Проводи её до самого дома! И не смей ворчать!

Они шли в тишине. Кацуки чувствовал себя идиотом. Он был уверен, что этот вечер стал полным провалом. Его мать вела себя как сумасшедшая, он сам орал как резаный, а этот альбом… это было высшей точкой позора.

– Слушай, – начал он, пытаясь найти слова, чтобы она не принимала этот дурдом всерьёз. – Моя мать… она просто ненормальная. Забудь всё, что она несла.

Он не сразу понял, что Рин не отвечает. Обернувшись, он замер.

Девушка плакала. Она шла, глядя прямо перед собой, и слёзы текли по её щекам беззвучно, отражая свет уличных фонарей.

Кацуки замер, как будто наступил на мину. Весь его внутренний запал, все приготовленные грубые оправдания рассыпались в прах. Он видел слёзы злости у Деку, видел слёзы боли на тренировках, но эти… они были тихими и бесконечно усталыми.

– Чего? – выдавил он, голос прозвучал хриплее, чем он хотел. – Что… там не так было? Тебя кто-то обидел?

Рин не вытирала лицо. Она остановилась, глядя куда-то в темноту между домами.

– У тебя есть альбом, – прошептала она так тихо, что он едва расслышал. – С глупыми фотографиями. И мать, которая орёт, но… она здесь. Она показывает эти фото и злится, что ты надел кепку не так в шесть лет.

Она обернулась к нему, и её зелёные глаза, мокрые и яркие, приковали его к месту.

– У меня нет ни одной фотографии, где я просто дурачусь, Кацуки. Ни одной. Родители считали это «непродуктивным». Если я не училась или не тренировалась, меня не существовало для объектива. А дядя… он пытается, но он пришёл в мою жизнь, когда всё уже было сломано.

Кацуки чувствовал, как у него в горле застревает ком. Он ненавидел это чувство. Ненавидел её слёзы ещё больше, чем проигрыши.

– Дурацкие фото — это ерунда, – пробормотал он, отводя взгляд, чувствуя, как горят уши. – Мать просто позорит меня ими. Это бесит.

– Это не ерунда, – голос Рин окреп, в нём появилась та самая сталь, которую он уважал. – Это доказательство. Доказательство, что тебя любили даже глупым. Несовершенным. Что тебе разрешали быть ребёнком, а не проектом «идеального юриста» или «идеального гражданина».

Она сделала шаг ближе. Запах дождя и чего-то сладкого, может, её шампуня, ударил ему в нос.

– Ты злишься на свою нормальную, громкую, живую жизнь, Бакуго. А я… я бы отдала всё, чтобы кто-то орал на меня просто за какую-то чушь, за немытую посуду или кепку, а не за неправильно выбранное будущее.

Кацуки не знал, что делать. Его инстинкты вопили «взорви что-нибудь» или «уйди», но ноги не двигались. Его рука сама потянулась вперёд — неуклюже, резко. Тыльной стороной пальцев он коснулся её щеки, смахнув одну горячую каплю. Кожа оказалась нежной и обжигающей.

– Не реви, – резко начал он, глядя куда-то в сторону ближайшего фонаря. – Ты теперь живёшь у Стерки. Он, конечно, тот ещё тип, но он не заставит тебя быть юристом.

– Знаю, – Рин шмыгнула носом, наконец вытирая лицо рукавом кофты. – Просто сегодня… это было слишком контрастно.

– Слушай, – Кацуки набрал в грудь воздуха, будто собирался использовать самый мощный взрыв. – Если тебе так нужны эти дебильные фото… Мать наверняка сделала штук десять снимков, пока ты ела этот чёртов пирог. Она всегда так делает.

Рин слабо усмехнулась сквозь остатки слёз.

– Правда?

– Да. Так что теперь у тебя есть компромат на саму себя. Довольна? – он сунул руки в карманы, пытаясь вернуть себе привычный дерзкий вид. – И вообще… если захочешь ещё этого ора, можешь приходить. Мать всё равно будет капать мне на мозги, если я тебя не позову.

Рин посмотрела на него — взъерошенного, грубого, вечно обороняющегося, но сейчас удивительно честного.

– Спасибо, Кацуки.

– Заткнись. Пошли уже, а то Айзава решит, что я тебя прибил, и лишит меня лицензии.

Они дошли до дома Шоты в относительной тишине, но эта тишина больше не была тяжёлой. Для Рин она стала похожа на ту, что бывает после грозы — чистой и дающей надежду на то, что завтрашний день не обязательно должен быть идеальным. Ему достаточно быть просто живым.