Хз

Три года Атрей верил, что лес дарует ему утешение. Когда Кратос в очередной раз обрушивался на сына холодным, как ледники Йотунхейма, гневом, когда Мимир пытался сгладить углы мудрыми, но сухими советами, юноша уходил к потаенной поляне. Там его всегда ждали.

Сначала это был крупный ворон с необычайно умным взглядом, который приносил в клюве редкие ягоды. Потом — пушистый пепельный лис, гревший ноги Атрея долгими вечерами. Был даже гордый олень, позволявший чесать себя за ухом, пока мальчик изливал душу, захлебываясь слезами от несправедливости отца. Атрей звал его своим «лесным хранителем». Он и представить не мог, что за масками зверей скрывается тот, чье имя внушало ужас всем девяти мирам.

Хеймдалль, верный пес Одина, бог, чье сердце за пять тысяч лет превратилось в кусок обсидиана, таял. Каждое слово «лисенка», каждая соленая слезинка на его щеке жгли Хеймдалля сильнее, чем пламя Муспельхейма. Он, привыкший слышать лишь грязь в чужих мыслях, в голове Атрея находил только чистоту и бесконечную печаль. Он хотел забрать его себе. Спрятать от сурового отца, от войн, от предназначения.

Все рухнуло в один вечер, когда Атрей, наслушавшись старых легенд о суженых, решил заглянуть в зачарованное зеркало, найденное в хранилище Фрейи. Он ожидал увидеть туман или прекрасную деву, но из глубины стекла на него взглянули нечеловеческие, золотисто-фиолетовые глаза. Хеймдалль. Асгардский палач.

Страх был парализующим. Атрей перестал приходить на поляну. Он запирался в своей комнате, вздрагивая от каждого шороха крыльев за окном.

Прошло две недели. Кратос и Мимир отправились к гномам за припасами, оставив Атрея одного. На Мидгард обрушился ливень — тяжелый, холодный, бьющий по крыше дома, словно молот Тора.

Хеймдалль стоял под окном. На нем не было доспехов, только промокшая насквозь туника. Он не смел войти без приглашения, зная, что его аура и так до смерти пугает мальчика. Он просто стоял в грязи, глядя на тусклый свет свечи за стеклом.

– Атрей... – Его голос, обычно пропитанный ядом и сарказмом, сейчас дрожал. – Пожалуйста, выслушай меня. Я не причиню тебе вреда. Никогда.

Юноша забился в угол кровати, прижимая колени к груди.

– Уходи! – крикнул он, и его голос сорвался. – Ты враг! Ты убивал моих сородичей! Ты служишь Всеотцу!

– Я служил ему, пока не встретил тебя, – Хеймдалль прижался лбом к мокрому дереву стены. – Эти три года на поляне... это было единственное время за пять тысяч лет, когда я чувствовал себя живым. Атрей, я не тот, кем ты меня считаешь. Рядом с тобой — нет.

– Нам нельзя быть вместе, – Атрей подошел к окну, но не открыл его, глядя сквозь пелену дождя на силуэт бога. – Мой отец убьет тебя, если увидит. И... посмотри на нас. Тебе тысячи лет, а я... я просто мальчишка. Мы враги. Это безумие.

– Время для богов — ничто, – прошептал Хеймдалль, зная, что Атрей его услышит. – А вражда... я готов предать Асгард ради одного твоего взгляда без страха. Я буду стоять здесь, пока не превращусь в лед, если это заставит тебя поверить.

Дождь усилился, превращаясь в настоящий потоп. Хеймдалль не шевелился. Он закрыл глаза, подставляя лицо ледяным струям, принимая это наказание. Внутри него все кричало от боли — не от холода, а от того, что его «лисенок» боится его прикосновений.

Прошел час. Другой. Огонек свечи в доме почти погас.

Вдруг щеколда скрипнула. Окно распахнулось, и в лицо Хеймдаллю пахнуло теплом домашнего очага и запахом сушеных трав. Атрей стоял там, бледный, с покрасневшими глазами.

– Ты сумасшедший, – выдохнул мальчик. – Заходи. Живо.

Хеймдалль не заставил себя ждать. Он перемахнул через подоконник, едва не повалив Атрея на пол. От бога исходил такой холод, что юноша невольно вздрогнул. Но вместо того чтобы отпрянуть, Атрей схватил его за ледяную руку и потянул вглубь комнаты.

– Ты весь синий, – ворчал Атрей, стараясь не смотреть Хеймдаллю в глаза. – Если ты умрешь от простуды под моим окном, отец точно решит, что это я тебя проклял.

Он принес таз с теплой водой и чистую одежду — старые вещи Кратоса, которые были велики Атрею, но вполне могли подойти худощавому, но жилистому асу.

– Снимай это всё, – скомандовал юноша, указывая на мокрую тунику.

Хеймдалль подчинился с непривычной покорностью. Он сидел на краю кровати, пока Атрей, стараясь унять дрожь в пальцах, помогал ему вытереть волосы жестким полотенцем. В воздухе висело тяжелое напряжение, смешанное с чем-то невыразимо нежным.

– Почему ты приходил в облике зверей? – тихо спросил Атрей, заваривая чай из лесных ягод — тех самых, что Хеймдалль-ворон приносил ему когда-то.

– Потому что ты бы не заговорил с монстром, – ответил Хеймдалль, принимая кружку. Его пальцы коснулись пальцев Атрея, и по телу юноши пробежал электрический разряд. – Я хотел знать тебя настоящего. Без масок, которые мы носим перед врагами. И я узнал. Ты — лучшее, что есть в этих мирах, Атрей.

Юноша отвернулся, пряча вспыхнувшие щеки.

– Тебе нужно поспать. Скоро рассвет, и отец вернется.

Атрей расстелил постель, уложив Хеймдалля, который выглядел совершенно дезориентированным в этой простой обстановке. Бог, привыкший к золотым палатам Гладсхейма, смотрел на деревянные балки потолка так, словно это были величайшие сокровища.

– А ты? – спросил Хеймдалль, когда Атрей собрался уйти на небольшую кушетку в углу.

– Я буду здесь. Спи.

Атрей забрал мокрую одежду бога и принялся стирать её в корыте, стараясь занять руки делом, чтобы мысли не возвращались к тому, как близко они были. Он чувствовал на себе взгляд золотых глаз даже спиной.

Когда первая полоска зари осветила горизонт, одежда была выстирана и развешена у огня. Атрей подошел к кровати, чтобы проверить гостя. Хеймдалль спал, его лицо во сне утратило обычную жесткость. Он выглядел почти... мирно.

Юноша осторожно протянул руку и коснулся пряди светлых волос.

– Ты всё еще мой лесной хранитель? – прошептал он едва слышно.

Хеймдалль не открыл глаз, но его губ коснулась едва заметная улыбка.

– Всегда, мой лисенок.

Атрей знал, что впереди их ждут трудности, гнев отца и ярость Одина. Но в эту ночь, под шум утихающего дождя, вражда миров отступила, оставляя место только для двоих, нашедших друг друга в отражении старого зеркала.