Беспредел

Утро в их доме всегда пахло одинаково: застоявшимся перегаром, сыростью и дешевым табаком. Кремлин стоял у плиты, стараясь не шуметь. Его тонкие пальцы привычно ловко разбивали яйца о край сковороды. Нужно было успеть покормить Эвила до того, как в спальне наверху раздастся тяжелый скрип кровати.

Девять лет — это возраст, когда дети обычно мечтают о новых игрушках или прогулках в парке. Но Кремлин уже давно научился мечтать лишь о тишине. Он поправил прядь черных, как вороново крыло, волос, которые постоянно лезли в глаза. Волосы были его проклятием. Каждый раз, проходя мимо зеркала в прихожей, он видел в нем не себя, а призрак женщины, чей портрет в траурной рамке до сих пор стоял на комоде.

– Кремли, я готов, – раздался шепот за спиной.

Маленький Эвил стоял в дверях кухни, застегивая поношенную куртку. Он был младше, слабее и совсем не понимал, почему старший брат всегда такой бледный и почему у него так часто дрожат руки.

Кремлин заставил себя улыбнуться. Эта улыбка была единственным, что он мог дать брату, чтобы тот чувствовал себя в безопасности.

– Садись, ешь быстро. Портфель собрал?

– Да, – Эвил послушно залез на стул. – А ты почему не ешь?

– Я не голоден, – соврал Кремлин, аккуратно пододвигая к нему тарелку. – Давай, поторопись, а то опоздаешь на автобус.

Эвил ел быстро, поглядывая на часы. Перед самым выходом он подбежал к брату и крепко обнял его, уткнувшись носом в живот. Кремлин замер, на мгновение закрыв глаза. В этом маленьком теле было всё тепло, которое осталось в его мире. Он осторожно погладил брата по голове.

– Иди, – тихо сказал он. – И не задерживайся после уроков. Сразу домой.

– Обещаю! – Эвил схватил рюкзак и выскочил за дверь.

Стук захлопнувшейся двери отозвался в груди Кремлина глухим ударом. Теперь в доме стало слишком тихо. Он начал механически мыть тарелку, стараясь не смотреть на лестницу, ведущую на второй этаж. Но тишина длилась недолго.

– Кремлин! – Голос отца, хриплый и тяжелый, прорезал утренний воздух.

Мальчик вздрогнул. Мыльная тарелка едва не выскользнула из рук. Он тщательно вытер ладони о штаны, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой ледяной ком. Каждый шаг по ступеням давался с трудом, словно к ногам привязали чугунные гири.

Дверь в родительскую спальню была приоткрыта. В комнате царил полумрак, тяжелые шторы не пропускали солнечный свет. Запах алкоголя здесь был настолько густым, что казалось, его можно потрогать руками. Отец сидел на краю кровати, сжимая в руках пустой стакан. Его глаза, налитые кровью, были устремлены в одну точку — на фотографию покойной жены.

– Зайди, – не оборачиваясь, приказал он.

Кремлин вошел и остановился у порога. Он старался дышать неглубоко.

– Подойди ближе, – голос отца стал мягче, и от этой внезапной нежности мальчику стало еще страшнее. – Почему ты стоишь так далеко? Ты же знаешь, как я скучаю.

– Я приготовил завтрак, – прошептал Кремлин, глядя в пол. – Тебе принести?

– Мне не нужна еда, – мужчина резко встал, и Кремлин невольно отступил назад. – Посмотри на меня.

Отец подошел вплотную. Его огромная, мозолистая рука легла на плечо мальчика, причиняя боль. Другой рукой он коснулся черных волос Кремлина, пропуская пряди сквозь пальцы.

– Те же волосы... – пробормотал отец. – Тот же изгиб плеч. Почему ты так похож на нее, а? Почему ты остался, а она ушла?

– Папа, не надо... – Кремлин попытался отстраниться, но хватка на плече только усилилась.

– Не называй меня так, – прошипел мужчина, и в его глазах вспыхнула ярость, смешанная с безумием. – Когда ты так смотришь, я вижу ее. Она смотрит на меня твоими глазами. Она винит меня.

– Мне больно, пусти, – голос мальчика сорвался на всхлип.

– Больно? – Отец горько усмехнулся, толкая его в сторону кровати. – Ты не знаешь, что такое боль. Боль — это просыпаться каждый день и понимать, что ее нет. А ты... ты здесь. Ты ее отражение.

Кремлин упал на колени, пытаясь отползти к двери, но тяжелое тело отца навалилось сверху, прижимая его к пыльному ковру.

– Нет! Пожалуйста! – закричал мальчик, отчаянно извиваясь и толкая мужчину в грудь. – Не надо, папа!

– Замолчи! – Последовал резкий удар наотмашь. – Не смей кричать. Она никогда не кричала на меня.

В голове у Кремлина зашумело. Вкус крови во рту стал отчетливым и соленым. Он продолжал бороться, царапая руки отца, пытаясь вырваться из этого кошмара, который повторялся снова и снова. Его маленькие кулаки бессильно стучали по широкой спине мужчины, но тот словно не чувствовал боли.

– Ты — это она, – шептал отец, срывая с мальчика одежду. – Моя прекрасная, черноволосая...

Кремлин зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Он пытался представить, что его здесь нет. Что он сейчас в школе с Эвилом, или в лесу, или вообще на другой планете. Но реальность возвращала его назад резкими вспышками боли и тяжелым, прерывистым дыханием над ухом.

Каждый раз он надеялся, что привыкнет. Что сердце превратится в камень и перестанет чувствовать этот унизительный ужас. Но привыкнуть к этому было невозможно. Каждое прикосновение обжигало, каждое слово отца вонзалось в душу, как раскаленная игла.

– Почему ты плачешь? – спросил отец спустя вечность, отстраняясь. Он выглядел опустошенным, почти жалким. – Она бы не плакала.

Кремлин лежал на полу, свернувшись калачиком. Его тело дрожало в мелкой лихорадке. Он не отвечал. Он не мог выдавить из себя ни звука, боясь, что вместо слов из него вырвется крик, который никогда не закончится.

Мужчина поднялся, пошатываясь, и потянулся к бутылке, стоявшей на тумбочке.

– Уходи, – бросил он, даже не глядя на сына. – Ты портишь всё своим видом. Убирайся.

Кремлин не заставил себя ждать. Спотыкаясь, он схватил свои вещи и выскочил из комнаты. Он добежал до ванной и заперся на щеколду. Включив воду на полную мощность, чтобы никто не услышал, он опустился на холодный кафель и зажал рот руками.

Его рвало. Долго, мучительно, пока в желудке не осталось ничего, кроме желчи. После этого он залез под ледяной душ, прямо в одежде, и начал неистово тереть кожу мочалкой. Ему хотелось содрать с себя всё: кожу, волосы, саму память об этом утре.

– Я не она, – шептал он сквозь зубы, глядя на свои покрасневшие руки. – Я не она. Я Кремлин.

Он посмотрел в зеркало над раковиной. На него смотрело бледное лицо с огромными темными глазами и спутанными черными волосами. Он ненавидел эти волосы. Он ненавидел это лицо. Но больше всего он ненавидел то, что завтра всё повторится снова.

Кремлин вышел из ванной только тогда, когда вода стала совсем ледяной. Он переоделся в чистую одежду, тщательно спрятав синяки под длинными рукавами свитера. Ему нужно было убраться на кухне. Нужно было приготовить ужин. Скоро вернется Эвил, и Кремлин должен быть в порядке.

Он подошел к портрету матери в прихожей. Женщина на фото улыбалась — печально и кротко.

– Почему ты оставила меня? – тихо спросил он у тишины.

Ответа не было. В доме снова воцарилось то гнетущее спокойствие, которое бывает только в местах, где совершается преступление. Кремлин взял веник и начал подметать пол, стараясь не думать о том, что наверху, в полумраке спальни, его отец снова наполняет стакан, готовясь к следующему приступу своей больной любви.

Главное — Эвил. Эвил не должен ничего знать. Кремлин сделает всё, чтобы младший брат никогда не увидел того зверя, который просыпается в их отце. Даже если ради этого ему придется каждый день умирать в той комнате.

Он услышал звук подъезжающего школьного автобуса и быстро вытер слезы. Нужно было улыбаться. Эвил скоро войдет в дверь, и в этом доме снова должен появиться хотя бы призрак нормальной жизни.

– Я справлюсь, – прошептал Кремлин самому себе, сжимая в руке край кухонного полотенца. – Я просто буду его отражением, пока Эвил не вырастет.

Дверь распахнулась, и на пороге появился сияющий брат.

– Кремли! Смотри, что я нарисовал в школе!

Кремлин повернулся к нему, и на его лице снова появилась та самая мягкая, заботливая улыбка, которая стоила ему остатков души.

– Покажи, – сказал он, протягивая руку. – Я уверен, это что-то замечательное.