Особняк

— Ты уверен, что нам сюда можно? — голос Джисона прозвучал слишком громко в гулкой тишине, заставив его самого вздрогнуть и опасливо оглядеться.

— Увереннее, чем в собственном имени, Ханни, — лениво отозвался Минхо, с легким стуком закрывая за ними массивную дубовую дверь. Замок щелкнул с окончательностью приговора.

Они оказались в огромном, почти пугающем холле старинного особняка. Высокие, до самого потолка, окна были затянуты тяжелыми бархатными шторами, но сквозь щели пробивались косые столбы лунного света, выхватывая из темноты клубы танцующей пыли. Воздух был густым и прохладным, пах старым деревом, воском и чем-то еще, неуловимо-сладким, как увядающие цветы. Прямо по центру зала, словно сердце этого мрачного великолепия, на второй этаж взмывали две симметричные, изящно изогнутые лестницы, встречаясь где-то в темноте под сводчатым потолком.

А между ними, на идеально отполированном паркете, стоял он.

Черный, как сама ночь, рояль.

Его лакированная крышка отражала бледный лунный свет, превращая его в мистическое, почти живое существо. Он был огромен, величественен и казался центром притяжения всей этой застывшей во времени вселенной.

Джисон замер, открыв рот. Он был как ребенок, попавший в сказку — немного страшную, но до одури захватывающую. Его неугомонная натура требовала немедленно исследовать каждый угол, пробежаться по лестницам, потрогать бархат штор. Но взгляд Минхо, тяжелый и внимательный, пригвоздил его к месту.

— Это… это дом твоих родственников? — прошептал Хан, не в силах оторвать глаз от рояля.

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил Минхо, медленно, по-кошачьи ступая вперед. Он не смотрел на обстановку, он смотрел только на Джисона. И в этом взгляде было столько всего, что у Хана по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с прохладой в зале. Там была привычная игривость, но под ней, словно темные воды под тонким льдом, плескалось что-то еще. Что-то властное, хищное и до жути волнующее.

Минхо знал.

Эта мысль уже несколько недель билась в голове Джисона панической птицей. Он не знал, как и когда это понял, но сомнений не оставалось. Минхо знал о его чувствах. О том, как сердце Хана замирает, когда тот случайно касается его руки. О том, как он готов на любую глупость, лишь бы увидеть его смех. О том, как он засыпает и просыпается с его именем на губах.

Минхо знал. И ничего не делал. Он просто продолжал быть рядом, шутить свои дурацкие шутки, заботиться, как о младшем брате, и иногда — вот так, как сейчас — смотреть на него взглядом, от которого подгибались колени. Эта неизвестность была хуже пытки. Джисон, который привык к ясности и действию, терялся в этом болоте недомолвок и двусмысленных улыбок.

— Красиво, правда? — голос Минхо раздался совсем рядом, у самого уха. Джисон подпрыгнул от неожиданности. Он даже не заметил, как тот подошел.

— Очень… — выдохнул Хан, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Жутко и красиво. Как в фильме ужасов про вампиров.

Минхо усмехнулся. Его смех был низким и бархатным, он вибрировал где-то в груди Джисона.

— А ты хотел бы быть укушенным вампиром, Хан Джисон? — спросил он, и его пальцы легко, почти невесомо, коснулись шеи Хана, там, где билась пульсирующая жилка.

Сердце Джисона ухнуло куда-то в пятки и тут же взлетело обратно, забившись с бешеной скоростью. Он сглотнул, пытаясь унять дрожь.

— Я… я не знаю, — пролепетал он. — Наверное, зависит от вампира.

— Хм, разумно, — Минхо убрал руку, и Джисон почувствовал укол разочарования. — Пойдем, покажу тебе главную достопримечательность.

Он не стал ждать ответа, просто взял Джисона за запястье и потянул за собой к центру зала. Его хватка была мягкой, но крепкой, не оставляющей шанса на сопротивление. Да Джисон и не сопротивлялся. Он шел за ним, как завороженный, не в силах отвести взгляд от их сцепленных рук.

Они остановились у рояля. Минхо провел рукой по его гладкой, холодной поверхности, и звук разнесся по залу тихим шорохом.

— Он ждал нас, — сказал Минхо так серьезно, что Джисон на мгновение поверил, будто этот рояль и правда живой.

— Ждал? Для чего? Чтобы мы сыграли «Собачий вальс» в четыре руки? — попытался пошутить Хан, чтобы сбить нарастающее напряжение. Его собственное «шило в заднице» отчаянно требовало разрядки.

Минхо медленно повернулся к нему. Его глаза в полумраке казались почти черными.

— Ты ведь любишь меня, Ханни?

Вопрос прозвучал негромко, но в оглушающей тишине зала он прогремел, как выстрел. Все шутки, все попытки спрятаться за маской весельчака рассыпались в прах. Вот оно. Тот самый момент, которого он боялся и которого ждал с замиранием сердца.

Джисон молчал, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Он не мог солгать. Не ему.

— Почему… почему ты спрашиваешь? — голос его предательски дрогнул.

— Потому что я хочу знать. Хочу услышать это от тебя, — Минхо сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь Джисон чувствовал тепло его тела, улавливал тонкий аромат его парфюма, смешанный с запахом особняка. — Не бойся. Просто скажи.

Джисон поднял на него глаза, полные отчаяния и обожания. Взгляд Минхо был на удивление мягким, в нем не было насмешки, только выжидательное тепло. И Хан сдался. Весь его внутренний балаган стих, оставив после себя лишь оглушительную, всепоглощающую любовь.

— Да, — выдохнул он так тихо, что сам едва расслышал. — Да, Минхо. Я люблю тебя. Больше всего на свете. До сумасшествия.

Он зажмурился, ожидая чего угодно: неловкого молчания, жалости, вежливого отказа. Но вместо этого почувствовал, как теплые ладони ложатся ему на щеки, а большие пальцы нежно поглаживают кожу под глазами.

— Наконец-то, — прошептал Минхо с ноткой облегчения и… торжества. — Я так долго этого ждал, мой глупый бельчонок.

Джисон открыл глаза. Улыбка Минхо была нежной, искренней, и она была предназначена только ему. В ней не было ни капли превосходства, только чистое, незамутненное счастье.

— Ты… ты знал? — голос Хана все еще был слабым.

— Знал, — кивнул Минхо. — Ты ужасный конспиратор, Хан Джисон. Твои чувства написаны у тебя на лице огромными неоновыми буквами. Каждый раз, когда я рядом, ты сияешь, как новогодняя елка.

— И ты… ты ничего не говорил? — в голосе Джисона проскользнула обида.

— А зачем? — Минхо склонил голову набок. — Мне нравилось наблюдать. Нравилось, как ты краснеешь. Нравилось, как ищешь мой взгляд в толпе. Это было наше маленькое представление. Но… — он сделал паузу, его взгляд снова стал темным, обещающим. — Представлениям свойственно заканчиваться. И переходить к главному акту.

Не дожидаясь ответа, Минхо притянул его к себе и впился в губы поцелуем.

Это было не похоже ни на что, что Джисон мог себе представить. Не нежный, не робкий первый поцелуй. Это был шторм. Ураган. Заявление о правах. Губы Минхо были требовательными, властными. Он целовал так, словно хотел выпить из Джисона всю душу, забрать все его страхи и сомнения, наполнить собой до краев. Язык настойчиво проник в рот, исследуя, дразня, подчиняя.

Джисон сначала опешил, а потом ответил со всей страстью, на которую был способен. Он вцепился пальцами в рубашку Минхо на спине, прижимаясь ближе, пытаясь раствориться в нем без остатка. Мир сузился до этого поцелуя, до вкуса Минхо на губах, до стука двух сердец, бьющихся в унисон.

Когда воздуха стало катастрофически не хватать, Минхо разорвал поцелуй, но не отстранился. Он прижался лбом ко лбу Джисона, тяжело дыша.

— Я ведь не сказал главного, — прошептал он, его горячее дыхание обжигало губы Хана.

— Ч-что?

— Я тоже тебя люблю, Джисон-а. И я покажу тебе, как сильно.

С этими словами он подхватил ошеломленного Хана на руки так легко, будто тот ничего не весил. Джисон испуганно пискнул и инстинктивно обхватил его ногами за талию, а руками — за шею.

— Минхо, что ты делаешь?! Поставь меня!

— Ни за что, — усмехнулся тот, делая несколько шагов и… с размаху усаживая его на холодную лакированную крышку рояля.

Джисон ахнул. От неожиданности, от холода, пронзившего ткань джинсов, и от осознания того, что сейчас произойдет. Его спина уперлась в пюпитр. Он сидел на этом величественном инструменте, как на троне, а Минхо стоял между его разведенных ног, положив руки ему на бедра. Лунный свет падал на них, превращая сцену в нечто сюрреалистичное, почти театральное.

— Минхо… — прошептал Джисон, его голос был полон неверия и возбуждения. — Мы… здесь? На рояле?

— А где же еще? — в голосе Минхо звучала игривая насмешка. — Ты думал, я привел тебя сюда играть Баха? Этот инструмент создан для страсти, для драмы, для музыки тел. И сегодня он сыграет нашу сонату.

Его руки начали медленно, но настойчиво скользить вверх по бедрам Джисона. Тот вздрогнул, когда пальцы Минхо коснулись его паха через тонкую ткань джинсов.

— Ты хочешь этого, Ханни? — голос Минхо стал низким, хриплым, проникающим под кожу. Это был не вопрос, а утверждение. Он знал ответ.

Джисон не мог говорить. Он просто кивнул, закусив губу, его глаза потемнели от желания. Все его тело превратилось в натянутую струну, готовую зазвучать от малейшего прикосновения.

— Хороший мальчик, — промурлыкал Минхо и снова поцеловал его, на этот раз медленно, глубоко, давая насладиться моментом. Одновременно его руки начали расправляться с пуговицами на рубашке Джисона. Одна за другой, они поддавались, открывая вид на бледную кожу, которая тут же покрылась мурашками от прохладного воздуха и предвкушения.

Минхо оторвался от его губ и принялся покрывать поцелуями шею, ключицы, спускаясь все ниже. Каждый поцелуй был как раскаленная печать, оставляющая невидимый след. Джисон запрокинул голову, подставляясь под его ласки, его пальцы запутались в волосах Минхо, а из груди вырвался тихий стон.

Эхо от этого стона, усиленное акустикой огромного зала, показалось Джисону невероятно развратным. Он смущенно прикусил губу, но Минхо тут же отстранился, поймав его взгляд.

— Не смей молчать, — приказал он мягко, но непреклонно. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы твои стоны стали музыкой для этого зала.

Он расстегнул ремень на джинсах Джисона, и звук металлической пряжки прозвучал оглушительно громко. Затем его рука скользнула под ткань, находя уже влажное от возбуждения белье. Джисон дернулся и простонал громче, когда пальцы Минхо уверенно обхватили его член.

— О, да… — выдохнул Минхо, глядя прямо в глаза Джисону и начиная медленно двигать рукой. — Ты так отзывчив, мой милый. Так готов для меня.

Джисон больше не мог сдерживаться. Он стонал открыто, без стеснения, его тело выгибалось навстречу умелым ласкам. Он чувствовал себя абсолютно беззащитным и в то же время невероятно желанным. Он был на сцене, под светом луны, и главным зрителем и режиссером этого действа был человек, которого он любил больше жизни.

В какой-то момент Минхо случайно задел локтем клавиши. Диссонирующий, гулкий аккорд прокатился по залу, заставив Джисона вздрогнуть и рассмеяться сквозь стоны.

— Кажется, мы мешаем ему спать, — выдохнул он.

— Нет, — улыбнулся Минхо, не прекращая своих движений. — Он просто аккомпанирует нам. Это наше крещендо.

Он ускорился, и Джисон понял, что близок к разрядке. Он задыхался, цеплялся за Минхо, как за спасательный круг, его мир сузился до ощущений: холод рояля под ним, жар тела Минхо перед ним, его умелые руки, сводящие с ума.

— Минхо, я… я сейчас… — прохрипел он.

— Да, милый, давай, — прошептал тот ему на ухо, его голос был полон поощрения. — Кончи для меня. Покажи, как сильно ты меня хочешь.

И Джисон кончил. С громким, протяжным стоном, который эхом отразился от высокого потолка. Он кончил на руку Минхо, на свои джинсы, его тело содрогнулось в последней конвульсии, а потом обмякло. Он тяжело дышал, пытаясь прийти в себя, чувствуя себя опустошенным и одновременно наполненным до краев.

Минхо не дал ему много времени на отдых. Он аккуратно вытер руку о джинсы Джисона, не выказывая ни капли брезгливости, а затем прижался к нему, целуя в висок, в щеку, в уголок губ.

— Это было только начало, — прошептал он. — Прелюдия.

Джисон с трудом поднял на него затуманенный взгляд.

— Начало?

Минхо усмехнулся своей самой дьявольской, самой соблазнительной улыбкой. Он начал стягивать с себя футболку через голову, обнажая идеальный пресс и широкие плечи.

— Я же обещал показать тебе, как сильно я тебя люблю. А Ли Минхо слов на ветер не бросает. Теперь моя очередь.

Он ловко стянул с Джисона джинсы вместе с бельем, оставляя его полностью обнаженным от пояса и ниже. Холодная поверхность рояля неприятно кольнула кожу, но это ощущение тут же сменилось жаром, когда Минхо прижался к его ногам своим телом. Джисон почувствовал твердость его возбуждения через ткань джинсов и ахнул.

— Повернись, — приказал Минхо.

Джисон непонимающе моргнул.

— Что?

— Ляг на рояль. На живот.

В его голосе не было места для возражений. Дрожащими руками Джисон оперся о крышку рояля и медленно развернулся, ложась грудью на холодную, гладкую поверхность. Его ноги свешивались с края. Поза была невероятно уязвимой и унизительной, но отчего-то до дрожи возбуждающей. Он уткнулся лицом в сгиб локтя, не решаясь смотреть. Он слышал, как Минхо расстегивает собственные джинсы, как они с шорохом падают на пол.

Затем он почувствовал, как матрас его веса прогнулся под тяжестью Минхо, который опустился на рояль сзади, нависая над ним. Его горячее тело прижалось к спине Джисона, и тот выдохнул от этого контраста температур.

— Так лучше, — пророкотал Минхо ему на ухо. — Теперь я вижу все. Каждую твою дрожь.

Он провел рукой по его спине, по пояснице, очертил контуры ягодиц.

— Ты когда-нибудь… делал это? — спросил Минхо, и Джисон понял, о чем он.

Он помотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Лицо горело от смущения.

— Нет? — в голосе Минхо послышалось удовлетворение. — Значит, я буду первым. Во всем.

Джисон почувствовал, как влажные пальцы коснулись его входа. Он напрягся, но Минхо тут же начал поглаживать его по спине, успокаивая.

— Расслабься, Ханни. Доверься мне. Я не сделаю тебе больно. Не сильно.

Он нашел где-то смазку — наверное, принес с собой, предусмотрительный дьявол, — и Джисон почувствовал холод геля, а затем скользкий палец, осторожно проникающий внутрь. Он вскрикнул, вцепившись пальцами в крышку рояля.

— Тшшш, все хорошо, — шептал Минхо, целуя его в затылок, в плечи. — Дыши. Просто дыши.

Он был на удивление терпеливым. Он не торопился, растягивая его медленно и уверенно, добавляя второй палец, потом третий. Он постоянно говорил с ним, его низкий голос успокаивал, отвлекал от дискомфорта, заставляя тело постепенно привыкать и расслабляться. Когда Джисон, наконец, смог выровнять дыхание и перестал быть похожим на каменное изваяние, Минхо убрал пальцы.

— Готов? — прошептал он.

Джисон смог только слабо кивнуть.

Он почувствовал, как головка члена Минхо уперлась в его подготовленное колечко мышц. Минхо на мгновение замер, а затем медленно, миллиметр за миллиметром, начал входить в него.

Боль была. Острая, жгучая, но смешанная с таким невероятным чувством наполненности, что Джисон не мог понять, что ощущает сильнее. Он зашипел, зажмурившись, и уткнулся лицом в свои руки.

— Смотри на меня, — вдруг сказал Минхо.

Джисон не понял.

— Как?

— Поверни голову.

Джисон с трудом повернул голову вбок. Лакированная поверхность рояля была как черное зеркало. В ней, искаженно и размыто, как в картине сюрреалиста, отражались их тела, сплетенные в одно целое. Он видел свое лицо с искаженными от боли и удовольствия чертами, и над ним — лицо Минхо, сосредоточенное, с приоткрытыми губами и темными от страсти глазами.

— Вот так, — выдохнул Минхо, войдя в него до самого основания. Он замер, давая Джисону привыкнуть. — Смотри на нас, Джисон. Запомни это. Запомни, как ты становишься моим.

И он начал двигаться.

Сначала медленно, осторожно, почти бережно. Но с каждым толчком темп нарастал, становился быстрее, жестче, глубже. Боль постепенно утихла, сменившись совершенно новыми, ошеломляющими ощущениями. Каждое движение Минхо отзывалось в каждой клеточке тела Джисона, заставляя его стонать уже не от боли, а от чистого, незамутненного удовольствия.

Минхо трахал его. Грубо, властно, без тени нежности, но в каждом движении чувствовалась собственническая, всепоглощающая любовь. Он словно вбивал в Джисона свою суть, помечал его, делал своим навсегда.

Их тела шлепались друг о друга, влажные звуки смешивались со стонами и тяжелым дыханием, создавая дикую, первобытную симфонию. Рояль под ними тихонько поскрипывал, словно жалуясь, а иногда, когда Минхо двигался особенно резко, их тела задевали клавиши, и зал наполнялся случайными, хаотичными нотами, словно авангардный джаз. Это было безумно, неправильно и так охуенно, что Джисон был готов умереть прямо сейчас, в этом моменте.

— Чей ты, Джисон? — прорычал Минхо ему на ухо, впиваясь зубами в плечо.

— Твой! — выкрикнул Джисон, уже не соображая ничего. — Твой, Минхо, только твой!

— Громче! Я хочу, чтобы даже стены этого дома знали, кому ты принадлежишь!

— Я ТВОЙ! — заорал Джисон во всю мощь своих легких, и его крик, полный экстаза, взлетел под своды потолка.

Это стало последней каплей. Минхо с рычанием ускорился, его толчки стали яростными, рваными. Джисон чувствовал, как приближается вторая за эту ночь волна оргазма, еще более сильная, чем первая. Он смотрел в черное зеркало рояля, на их отражения, и видел только первобытную страсть, чистое желание, двух людей, ставших одним целым.

Минхо кончил первым, с глубоким стоном зарывшись лицом в его волосы. Он излился в него, горячий и обильный, и эта последняя волна жара окончательно сорвала Джисону все предохранители. Он кончил следом, просто от трения о холодную поверхность рояля, содрогаясь всем телом, его крик утонул в тяжелом дыхании Минхо.

Они лежали так несколько минут, неподвижно. Минхо не выходил, просто обмяк на его спине, придавив своим весом. Джисон чувствовал, как бешено колотится его сердце, и как постепенно успокаивается сердце Минхо. В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием.

Наконец, Минхо шевельнулся. Он медленно вышел из Джисона и сполз с рояля. Затем аккуратно, как будто Джисон был сделан из хрупкого фарфора, помог ему сесть, а потом и встать на дрожащие ноги. Он нашел свою футболку и вытер Джисона, убирая следы их безумия.

Джисон стоял, едва держась на ногах, чувствуя себя совершенно разбитым и одновременно самым счастливым человеком на свете. Он поднял глаза на Минхо. Тот выглядел растрепанным, на его шее алел след от ногтей Джисона, волосы были влажными, но в глазах светилась такая нежность, что у Хана снова перехватило дыхание.

— Теперь ты понял? — тихо спросил Минхо, убирая прилипшую к его лбу прядь волос.

Джисон кивнул, не в силах произнести ни слова.

— Я люблю тебя, — повторил Минхо, на этот раз его голос был спокойным и твердым, как скала. — И я больше никогда тебя не отпущу. Ты мой. Мой неугомонный, сумасшедший, любимый Хан Джисон.

Он притянул его к себе и обнял. Крепко, защищающе. Джисон уткнулся носом ему в грудь, вдыхая его запах, и впервые за долгое время почувствовал себя дома. Его неугомонное шило в заднице наконец-то нашло свой покой. Свою гавань. Своего хозяина.

Минхо поднял с пола их одежду.

— Пойдем, — сказал он, накидывая на плечи Джисона свою все еще теплую футболку. — На втором этаже есть спальня с огромной кроватью и камином. И душ. Думаю, он нам сейчас не помешает.

Он снова подхватил его на руки, и Джисон даже не пытался возражать. Он просто обнял его за шею и положил голову ему на плечо, закрывая глаза.

Поднимаясь по величественной лестнице, Минхо на мгновение остановился и посмотрел вниз. На черный рояль, безмолвного свидетеля их страсти, тускло блестевший в лунном свете. На его крышке остались влажные разводы — следы их сонаты.

Минхо улыбнулся. Это было идеальное крещендо. Идеальное начало их истории.