Гарри Поттер

В гриффиндорской гостиной пахло догорающими поленьями, старой кожей и едва уловимым ароматом высушенной лаванды. Было далеко за полночь. Огонь в камине превратился в груду тлеющих углей, которые отбрасывали на стены дрожащие, причудливые тени. Гарри сидел в глубоком кресле, уставившись в одну точку, а на его коленях лежал нераскрытый учебник по Трансфигурации. Мысли путались, тяжелые и тягучие, словно патока.

Гермиона сидела напротив, заваленная горой свитков. Перо в её руке двигалось методично, с тихим скрипом, который в этой тишине казался оглушительным. Она не поднимала глаз уже больше часа, полностью погруженная в эссе для профессора Вектор.

– Ты не перевернул ни одной страницы за сорок минут, Гарри, – не отрываясь от письма, негромко произнесла она.

Гарри вздрогнул, выходя из оцепенения. Он посмотрел на подругу: её волосы, обычно пушистые и непослушные, сейчас были стянуты в небрежный узел, из которого выбилось несколько локонов. В свете догорающих углей её кожа казалась золотистой, а глаза — непривычно темными и глубокими.

– Я просто задумался, – ответил он, чувствуя, как в горле пересохло.

– О чем? – Гермиона наконец отложила перо и посмотрела на него. В её взгляде не было привычной поучающей строгости, только мягкая, усталая забота.

– О том, что всё это кажется... нереальным, – Гарри неопределенно обвел рукой пустую гостиную. – Война, пророчество, бесконечные уроки. Иногда мне кажется, что я просто хочу, чтобы время остановилось. Чтобы не нужно было никуда бежать и ни с кем сражаться.

Гермиона медленно поднялась со своего места. Она подошла к нему и села на ковер у его ног, прислонившись спиной к креслу. Гарри непроизвольно протянул руку и коснулся её плеча. Она не отстранилась, наоборот, прижалась щекой к его ладони.

– Время нельзя остановить, Гарри, – прошептала она. – Но мы можем украсть у него несколько мгновений для себя.

Это прикосновение стало искрой. Напряжение, копившееся месяцами — страх смерти, горечь потерь и тяжесть ответственности — вдруг трансформировалось в нечто иное. Острое, пульсирующее чувство близости. Гарри скользнул пальцами к её подбородку, заставляя её поднять голову.

– Гермиона... – Его голос сорвался.

– Молчи, – выдохнула она, и в её глазах он увидел то же отчаяние и ту же жажду жизни, что сжигали его изнутри.

Она потянулась к нему первая. Их губы встретились — сначала робко, почти невесомо, но через секунду поцелуй стал требовательным и глубоким. В нем была горечь несказанных слов и соленый вкус слез, которые они не позволяли себе проливать на людях. Гарри потянул её на себя, и она легко перебралась к нему на колени, обхватывая его шею руками.

Учебник с глухим стуком упал на ковер, но никто этого не заметил.

– Мы не должны... – прошептал Гарри в перерыве между поцелуями, хотя его руки уже уверенно скользили по её спине, расстегивая верхние пуговицы школьной блузки.

– Должны, – твердо ответила она, распутывая его галстук. – Сегодня — должны. Только мы.

Они переместились на широкий диван у камина, скрытый в тени массивных книжных шкафов. Здесь, в этом маленьком островке тепла, весь остальной мир перестал существовать. Не было Волан-де-Морта, не было крестражей, не было неизбежного финала. Были только горячая кожа, сбивчивое дыхание и стук двух сердец, бьющихся в унисон.

Гарри чувствовал каждый изгиб её тела, каждую дрожь. Гермиона была нежной и одновременно неистовой, словно пыталась запомнить его кожей, кончиками пальцев. Когда его руки коснулись её бедер, она тихо всхлипнула, впиваясь ногтями в его плечи.

– Гарри, пожалуйста... – её голос был едва слышным стоном.

Он вошел в неё медленно, боясь разрушить этот хрупкий момент, но Гермиона подалась навстречу, требуя большего. Это не было похоже на сказочный роман — это было столкновение двух стихий, попытка доказать самим себе, что они еще живы, что они чувствуют, что они не просто фигуры на шахматной доске Дамблдора.

Движения становились быстрее, ритмичнее. Вспышки света в глазах смешивались с отблесками углей в камине. Гарри чувствовал, как теряет контроль, как его собственное имя, сорвавшееся с её губ, становится единственным якорем в этом океане ощущений. Когда наступила разрядка, она была подобна взрыву — ослепляющая, вымывающая все мысли и страхи, оставляющая после себя лишь звенящую тишину и полное, абсолютное изнеможение.

Они долго лежали, сплетясь руками и ногами, укрывшись его мантией. Дыхание постепенно выравнивалось.

– Ты в порядке? – Гарри поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос.

– Да, – Гермиона прижалась к нему теснее. – Впервые за долгое время я чувствую, что я здесь. По-настоящему здесь.

– Я никогда не хотел, чтобы ты ввязывалась во всё это, – тихо сказал он, глядя на потолок, где плясали тени. – В войну, в мои проблемы.

Гермиона приподнялась на локте, глядя ему прямо в глаза. Её лицо было спокойным и решительным.

– Я сама выбрала свой путь, Гарри Поттер. И если бы мне пришлось выбирать снова, я бы выбрала тебя. Каждую секунду.

Гарри потянулся к ней, стирая большим пальцем невидимую пылинку с её щеки.

– Я не знаю, что будет завтра.

– Завтра наступит, когда взойдет солнце, – она снова легла ему на грудь, слушая его сердцебиение. – А пока еще ночь. И эта ночь принадлежит нам.

За окном башни Гриффиндора выл холодный ветер, предвещая скорую зиму, но здесь, у камина, было тепло. В приглушенном свете догорающих углей два человека, на чьи плечи легла судьба мира, наконец-то нашли свой покой — не в магии, не в книгах и не в сражениях, а друг в друге.

Гермиона закрыла глаза, засыпая, и Гарри последовал её примеру, зная, что пока они вместе, никакая тьма не сможет окончательно поглотить этот свет.

– Я люблю тебя, – прошептал он в пустоту комнаты, когда сон уже начал затуманивать его сознание.

Ответа не последовало, но легкое сжатие его руки подсказало, что она услышала. И этого было достаточно.