Змей

В глубине подземного убежища, где стены из сырого камня всегда сочились влагой, а воздух был пропитан запахом формалина и старой бумаги, время текло иначе. Здесь, в самой сокровенной лаборатории, освещенной лишь тусклым мерцанием медицинских ламп, Орочимару рассматривал свое новое отражение.

Его нынешний сосуд был совершенством биологической инженерии. Это было тело молодой девушки, чья кожа белизной могла соперничать с фарфором, а черты лица сохраняли ту пугающую андрогинную красоту, которую Орочимару так ценил. Ростом он теперь был едва ли выше плеча своего верного помощника, что создавало странный, почти сюрреалистичный контраст.

На лабораторном столе, среди свитков с запретными техниками, лежал тонкий лоскут черной ткани — купальник, который Орочимару решил примерить скорее из любопытства к возможностям новой физиологии, чем из практической необходимости.

– Кабуто, – позвал он тихим, шипящим голосом, который теперь звучал мягче, с едва уловимыми женскими обертонами. – Подойди и помоги мне с завязками.

Кабуто Якуши, неизменно поправив очки, отложил колбу с реагентом и подошел к своему господину. Его взгляд оставался профессионально-холодным, но в глубине зрачков мерцало нечто, похожее на благоговейный трепет. Он видел, как Орочимару, стоя перед зеркалом, натягивает тонкие лямки на узкие плечи.

– Это тело... оно удивительно отзывчиво, – прошептал Орочимару, разглядывая изгиб своей талии. – Гормональный фон настолько активен, что процессы регенерации ускорились втрое. Но есть и побочные эффекты, которых я не предвидел.

Ткань купальника натянулась на округлившейся груди. Физиология этого тела была доведена до абсолюта женственности, и Орочимару, забавляясь, слегка надавил ладонью на плотную плоть. На черной ткани мгновенно расплылось влажное пятно.

– Видишь? – Орочимару обернулся к Кабуто, на его губах играла тонкая, змеиная усмешка. – Избыток жизненной энергии и чакры преобразуется в питательную среду. Это тело буквально переполнено жизнью, Кабуто. Оно готово вскармливать, даже если в этом нет нужды.

Кабуто подошел ближе, его пальцы коснулись влажной ткани. Он чувствовал исходящее от тела Орочимару тепло — непривычное для змеиного саннина, который всегда казался холодным, как лед.

– Это молоко содержит колоссальную концентрацию вашей чакры, Орочимару-сама, – произнес Кабуто, его голос слегка дрогнул. – Выбрасывать такой ресурс было бы расточительством.

Орочимару тихо рассмеялся, откинув назад длинные черные пряди. Он сел на край холодного металлического стола, разводя колени и глядя на своего помощника сверху вниз, несмотря на свой невысокий рост.

– Тогда не дай ему пропасть, – прошептал он, распуская завязку на груди. – Ты ведь всегда жаждал прикоснуться к моей силе. Пей. Это лучшая сыворотка, которую мы когда-либо создавали в этих стенах.

Кабуто опустился на колени между ног своего господина. Его руки, привыкшие к скальпелю и крови, теперь осторожно поддерживали мягкую, налившуюся тяжестью грудь. Когда первая капля белого, густого молока сорвалась с соска, Кабуто слизнул её, ощущая на языке сладковатый, металлический привкус концентрированной энергии.

– На вкус как само бессмертие, – выдохнул он, прежде чем прильнуть губами к источнику.

Орочимару выгнул спину, запустив пальцы в волосы Кабуто. Его лицо, сохранившее девичью нежность, исказилось в гримасе странного, почти извращенного удовольствия. Он чувствовал, как Кабуто жадно поглощает жидкость, как его горло мерно дергается при каждом глотке.

– Пей больше, мой верный Кабуто, – шептал Орочимару, прикрыв глаза. – Становись частью меня, как я становлюсь частью этого мира. Чувствуешь, как моя чакра течет по твоим жилам?

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и звуками глотков. Свет ламп отражался в очках Кабуто, скрывая его глаза, но всё его существо выражало абсолютную преданность. Для него это не было актом похоти — это было причастие, высшая форма единения с тем, кого он считал своим богом.

Орочимару же наслаждался своей властью. Даже в этом хрупком, невысоком теле, даже в такой уязвимой позе, он оставался кукловодом. Он смотрел на макушку Кабуто и чувствовал, как внутри него пульсирует сама жизнь, требуя выхода.

– Довольно, – наконец произнес Орочимару, мягко отстраняя голову помощника.

Кабуто поднял взгляд. Его губы блестели, а в глазах горел лихорадочный огонь — чакра Орочимару начала действовать, ускоряя его собственный метаболизм.

– Благодарю вас, Орочимару-сама, – Кабуто вытер рот тыльной стороной ладони и поднялся с колен. – Я чувствую, как мои чувства обострились. Этот сосуд действительно уникален.

Орочимару встал со стола, небрежно поправляя купальник. Его движения были текучими и грациозными. Он подошел к зеркалу, разглядывая свое отражение — маленькая девочка с глазами древнего демона.

– Нам нужно задокументировать этот эффект, – сказал он, снова становясь холодным исследователем. – Если мы сможем стабилизировать выделение чакры в такой форме, нам не понадобятся никакие пилюли восстановления.

– Я немедленно подготовлю отчет, – Кабуто уже вернулся к столу с записями, его руки работали с привычной четкостью, хотя по телу всё еще пробегала легкая дрожь от поглощенной силы.

Орочимару улыбнулся своему отражению. Ему нравилось это тело. Нравилось то, как оно сбивало с толку, как оно позволяло играть на самых низменных и возвышенных инстинктах окружающих.

– И Кабуто... – Орочимару обернулся у выхода из лаборатории.

– Да, господин?

– Завтра мы продолжим эксперимент. Мне кажется, я еще не до конца исчерпал потенциал этого... питания.

– Как пожелаете, Орочимару-сама, – ответил Кабуто, не поднимая головы от свитков, но его пальцы на мгновение сжали кисть чуть сильнее, чем требовалось.

Орочимару вышел в темный коридор, его босые ноги бесшумно касались холодного камня. Он чувствовал себя обновленным. В этом мире, где сила решала всё, он нашел способ превратить даже материнскую нежность в инструмент доминирования и исследований. И это было именно то, что делало его великим.