Лаборатория

В глубине подземного убежища, где сырость стен смешивалась с запахом стерильных медикаментов и формальдегида, царила тишина, нарушаемая лишь мерным гулом аппаратуры. Орочимару сидел в своем любимом кресле, скрытый от глаз посторонних тяжелыми ширмами. Его лицо, в очередной раз сменившее облик после переноса души, выглядело совсем юным, почти девичьим. Мягкие черты, огромные золотистые глаза с вертикальным зрачком и бледная, фарфоровая кожа делали его похожим на хрупкую куклу, а не на одного из опаснейших нукенинов мира.

Под просторным шелковым халатом, украшенным вышивкой в виде цветов сакуры — наряд, который он позволял себе только в этих стенах, — скрывалось нечто, что заставило бы любого шиноби впасть в ступор. На бедрах Орочимару плотно сидел объемный детский подгузник, мягко шуршащий при каждом движении. Саннин находил в этом странный, почти медитативный комфорт. Это дарило чувство защищенности, возвращая его в состояние первобытной чистоты, когда мир еще не был полон крови и предательства.

Дверь в лабораторию тихо скрипнула. Вошел Кабуто, неся на подносе глубокую чашу с густой питательной смесью. Он даже не вздрогнул, увидев своего господина в таком виде; для него капризы Орочимару были высшим законом и частью их общего великого эксперимента.

– Господин Орочимару, время обеда, – негромко произнес Кабуто, поправляя очки. – Ваше пищеварение сегодня снова замедлено, я подготовил состав, который усвоится максимально мягко.

Орочимару приподнял голову, его длинные черные волосы рассыпались по плечам.

– Подойди, Кабуто, – прошептал он, и его голос прозвучал необычайно нежно. – Я чувствую такую тяжесть в животе... Снова еда застаивается. Накорми меня.

Кабуто послушно присел на край софы. Он зачерпнул ложкой теплую смесь и поднес к губам Орочимару. Тот открыл рот, принимая пищу с жадностью ребенка. Живот Орочимару под тонкой тканью платья и слоем подгузника заметно округлился. Из-за физиологических особенностей его нового тела пища переваривалась часами, создавая приятное, распирающее чувство сытости, которое он так любил.

– Ты хороший мальчик, Кабуто, – пробормотал Орочимару, когда чаша опустела. – Но посмотри... кажется, давление снова растет.

Он распахнул ворот платья. Его грудь, которая в спокойном состоянии едва достигала второго размера, сейчас выглядела пугающе налитой. Кожа была натянута до предела, сквозь нее просвечивали тонкие голубые вены. Молоко, вырабатываемое его уникальным организмом, прибывало с невероятной скоростью.

– О боги, – выдохнул Кабуто, касаясь пальцами горячей кожи. – Она уже почти девятого размера. Вам, должно быть, очень тяжело дышать и двигаться.

– Помоги мне, – Орочимару тяжело откинулся на подушки. – Тяжесть невыносимая. Я чувствую, как оно распирает меня изнутри.

Кабуто быстро поднялся и подошел к столу, где стоял специально сконструированный аппарат. Это было сложное устройство с мягкими силиконовыми насадками и системой трубок, ведущих к стерильным колбам.

– Сейчас я все исправлю, господин, – Кабуто осторожно прикрепил доильный аппарат к набухшим соскам.

Как только помпа заработала, Орочимару издал долгий, протяжный стон облегчения. Белое, густое, насыщенное чакрой молоко потекло по трубкам. Это не было обычным молоком; в нем концентрировалась жизненная энергия, смешанная с клетками Хаширамы и уникальными ферментами самого Орочимару.

– Смотри, как много, – прошептал Орочимару, наблюдая, как наполняется первая литровая емкость. – Каждое избавление от него делает меня сильнее.

– И моложе, – добавил Кабуто, следя за показателями на мониторе. – Ваша клеточная регенерация ускоряется в три раза, когда мы выводим излишки. Посмотрите на свои руки.

Орочимару поднял ладонь. Кожа на ней разгладилась, исчезли даже малейшие намеки на шрамы от прошлых техник. Он выглядел теперь не просто как юная девушка, а как подросток, едва перешагнувший порог зрелости.

– Процесс идет быстрее, чем в прошлый раз, – заметил Кабуто, меняя полную колбу на пустую. – Ваше тело реагирует на новую диету. Но такая огромная грудь... она буквально лишает вас мобильности. Вы едва можете сидеть прямо.

– В этом и есть смысл, Кабуто, – Орочимару прикрыл глаза, наслаждаясь ритмичным пульсированием аппарата. – В этой беспомощности кроется истинная власть над собой. Пока я здесь, в этом состоянии, я вне досягаемости врагов и времени.

Кабуто аккуратно поправил край подгузника, который немного съехал.

– Вам нужно сменить памперс, господин. Он уже намок от выделений и веса вашего тела.

– Сделай это, – разрешил Орочимару, не открывая глаз.

Кабуто действовал быстро и профессионально. Он расстегнул липучки, очистил нежную кожу и надел новый, еще более объемный подгузник, который забавно топорщился под подолом миленького девичьего платья. Орочимару чувствовал себя облаком — легким, несмотря на огромную грудь, и абсолютно защищенным.

– Сколько молока получилось? – спросил Орочимару, когда аппарат наконец закончил работу, и грудь заметно уменьшилась, хотя все еще оставалась тяжелой и чувствительной.

– Почти три литра чистейшего эликсира, – Кабуто с благоговением поднял одну из колб. – Часть я оставлю для ваших вечерних процедур, а остальное введу в инкубаторы для новых сосудов.

Орочимару медленно сел, ощущая, как его новое, омолодившееся тело отзывается легкостью. Его лицо теперь сияло свежестью, а глаза горели неестественным, молодым задором.

– Ты знаешь, что делать, Кабуто, – Орочимару протянул руку и коснулся щеки своего помощника. – Это истинное бессмертие. Не в свитках, не в печатях... а в этой бесконечной цикличности перерождения, в тепле и заботе, которые ты мне даришь.

– Я всегда буду рядом, чтобы служить вам, – Кабуто склонил голову. – Хотите, я принесу еще немного того десерта? Он будет перевариваться до самого утра, и вы сможете спокойно поспать.

– Да... – Орочимару сладко потянулся, шурша подгузником. – Принеси. И почитай мне отчеты о Саске-куне. Сегодня я хочу чувствовать себя особенно спокойно.

В этой потаенной комнате, скрытой под тоннами земли и камня, великий саннин продолжал свою странную игру с вечностью, облаченный в кружева, шелк и хлопок, утопая в нежности и молоке, пока мир снаружи даже не подозревал о цене его юности.