Уооцлцоц

Четыре дня прошли в странном, тягучем оцепенении, которое Серафим называл для себя «истинным покоем». В квартире теперь пахло только чаем, старыми книгами и едва уловимым парфюмом Ноэля — больше никакой Лии, никакого навязчивого смеха и лишних движений. Серафим наслаждался каждой минутой, когда он мог просто сидеть в кресле напротив Ноэля, наблюдая, как тот читает или готовит ужин. Ему казалось, что мир наконец-то обрел правильную форму.

Но идиллия дала трещину в четверг вечером.

Телефон Ноэля, лежавший на кофейном столике, внезапно задрожал, разрывая уютную тишину резкой мелодией. Ноэль отложил книгу и нахмурился, глядя на экран.

– Это мама Лии, – пробормотал он, быстро принимая вызов. – Да, алло? Здравствуйте, тетя Марина.

Серафим, сидевший на диване и делавший вид, что просматривает рабочие документы, замер. Его пальцы, сжимавшие край папки, слегка побелели. Он не сводил глаз с лица Ноэля, которое менялось на глазах: от вежливой улыбки к недоумению, а затем к мертвенной бледности.

– Как... как нет дома? – Голос Ноэля дрогнул. – Она ушла от нас в воскресенье. Серафим проводил её до парка, она сказала, что у неё свидание... Нет, она не звонила. Подождите, вы подали заявление в полицию?

Ноэль вскочил с места, его дыхание стало прерывистым. Серафим чувствовал, как внутри него начинает закручиваться холодная спираль тревоги. Он знал, что этот момент настанет, но надеялся, что у него будет больше времени, чтобы прочно занять место в сердце друга, прежде чем правда начнет скрестись в двери.

– Я... я сейчас перезвоню, если что-то узнаю. Да, конечно.

Ноэль сбросил вызов и медленно повернулся к Серафиму. Его глаза, всегда полные доброты, сейчас светились чистым, незамутненным ужасом.

– Серафим, Лии нет дома четыре дня. Её телефон отключен. Родители обзвонили всех подруг, больницы... Никто её не видел с воскресенья.

Серафим медленно закрыл папку и отложил её в сторону. Его лицо оставалось маской ледяного спокойствия.

– Возможно, она уехала с тем парнем, о котором говорила, – ровно произнес он. – Ты же знаешь, какая она импульсивная.

– Импульсивная? – Ноэль подошел ближе, его голос сорвался на крик. – Она никогда бы не оставила родителей в неведении на четыре дня! Она любит их! Серафим, ты последний, кто видел её. Расскажи мне еще раз. Куда именно она пошла? Что именно она сказала?

– Я уже говорил тебе, Ноэль, – Серафим встал, пытаясь сократить дистанцию и успокоить друга, положив руку ему на плечо. – Мы дошли до опушки парка. Она помахала рукой и села в темную машину. Я не разглядел номера.

Ноэль резко отпрянул, сбрасывая его руку. В его взгляде промелькнуло что-то, чего Серафим никогда раньше не видел — подозрение.

– Ты врешь, – прошептал Ноэль. – Ты сейчас даже не смотришь мне в глаза. И твои руки... они не дрожат от страха за неё. Ты вообще не удивлен.

– Не говори глупостей, я просто стараюсь сохранять рассудок ради тебя, – Серафим сделал шаг вперед, его голос стал жестче. – Лия всегда была лишней, Ноэль. Разве ты не видишь, как нам хорошо вдвоем? Она только мешала.

В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Ноэль смотрел на Серафима так, словно видел перед собой чудовище, которое четыре дня притворялось его лучшим другом.

– Что ты с ней сделал? – Голос Ноэля стал едва слышным, но в нем звенела сталь. – Серафим, где она?

Серафим молчал. Он смотрел на Ноэля, и в его голове проносились тысячи вариантов лжи. Но правда, тяжелая и темная, требовала выхода. Он хотел, чтобы Ноэль понял. Хотел, чтобы тот оценил масштаб его преданности.

– Она больше не будет стоять между нами, – наконец произнес Серафим. Его голос был лишен эмоций, как у судьи, зачитывающего приговор. – Она не любила тебя так, как я. Она была лишь шумом. Теперь шума нет. Только тишина и озеро.

Ноэль пошатнулся, словно от физического удара. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть, его лицо исказилось от боли и отвращения.

– Ты... ты убил её? – Его голос перешел в хриплый вскрик. – Мою лучшую подругу? Из-за своей больной одержимости?!

– Я сделал это для нас! – Серафим сорвался на крик, теряя самообладание. – Она бы забрала тебя! Она бы увезла тебя в другой город, я слышал ваши разговоры! Я не мог позволить этому случиться!

Ноэль смотрел на него с таким ужасом, что Серафиму на мгновение стало больно. Не из-за содеянного, а из-за того, что Ноэль не понимал. Не принимал его жертву.

– Убирайся, – выплюнул Ноэль. Его трясло крупной дрожью.

– Ноэль, послушай...

– Убирайся из этого дома! – Ноэль схватил тяжелую вазу со стола и замахнулся, его глаза были полны слез ярости. – Вон! Если я еще раз увижу тебя, я сам вызову полицию. Уходи, пока я не сделал что-то страшное! Ты монстр, Серафим! Ты проклятый монстр!

Серафим замер. Слова Ноэля ранили глубже, чем любой нож. «Монстр». Это слово эхом отозвалось в его сознании, разрушая ту иллюзию идеального мира, которую он так тщательно выстраивал. Он увидел, что в глазах Ноэля больше нет места для него. Там была только ненависть.

Не сказав больше ни слова, Серафим развернулся, взял свою куртку и вышел за дверь.

На улице бушевала непогода. Холодный осенний дождь вперемешку со снегом мгновенно пропитал его одежду, но Серафим не чувствовал холода. Он шел по темным улицам, не разбирая дороги, пока не оказался на окраине города, где среди скелетов недостроенных зданий высилась старая заброшенная фабрика.

Внутри пахло сыростью, плесенью и безнадежностью. Серафим поднялся на третий этаж, где в углу сохранилось подобие дивана из старого тряпья. Он сел, обхватив голову руками. Весь его план, вся его «любовь» обернулись прахом. Ноэль выгнал его. Ноэль ненавидит его.

– Все было зря, – прошептал он в пустоту бетонных стен.

Из внутреннего кармана куртки он достал небольшой пластиковый пакет с белым порошком. Он никогда не притрагивался к подобному, считая это слабостью низших слоев общества, но сейчас... сейчас пустота внутри него была настолько огромной, что её нужно было чем-то заполнить. Или окончательно уничтожить.

Он не знал дозировки. Ему было плевать. Он просто хотел, чтобы образ плачущего Ноэля исчез из его памяти. Чтобы холодная гладь озера перестала стоять перед глазами.

Спустя несколько минут реальность начала плавиться. Бетонные стены заброшки вдруг расцвели ядовитыми, флуоресцентными цветами. Серафиму показалось, что он снова стоит на берегу, но вода в озере теперь была не прозрачной, а золотой.

– Ноэль? – позвал он, протягивая руку к тени, мелькнувшей в углу.

Ему казалось, что друг идет к нему, улыбаясь той самой светлой улыбкой. Но когда тень приблизилась, Серафим увидел, что это Лия. Её волосы были мокрыми, к лицу прилипли водоросли, а глаза были пустыми и темными, как само дно. Она не кричала. Она просто смотрела на него, и этот взгляд был невыносимее любого крика.

Серафим попытался отползти, но тело не слушалось. Он чувствовал, как его сердце колотится в безумном ритме, грозя разорвать грудную клетку. Воздух стал густым, как клей.

– Я сделал это... для него... – прохрипел он, захлебываясь в собственных галлюцинациях.

Вспышки света становились всё ярче, ослепляя его. Боль в груди сменилась странной, пугающей легкостью. Серафим закрыл глаза, проваливаясь в бездну, которую сам же и создал. Последним, что он услышал в своем угасающем сознании, был шелест воды и тихий, печальный голос Ноэля, зовущий его по имени откуда-то издалека, из той жизни, которую он собственноручно разрушил.

За окном заброшки продолжал падать холодный дождь, смывая следы и скрывая тайны в глубокой ночи. Кольцо замкнулось. Монстр остался наедине со своими призраками, а тишина, которой он так жаждал, наконец-то стала абсолютной.