Конечная

Музыка доносилась из Большого зала глухим, вибрирующим эхом, которое лишь подчеркивало пустоту темных коридоров. Лиззи Грекхем шла босиком, прижимая нарядные туфли к груди, и ее пышное платье из персикового тюля шуршало по каменным плитам, словно сухая листва. Вечер, который должен был стать триумфом юности и веселья, обернулся тихим фиаско.

Джеймс танцевал с Лили, и его глаза сияли так ярко, что Лиззи стало неловко даже стоять рядом. Сириус, вечно неугомонный, кружил в толпе какую-то семикурсницу, Римус вел вежливые беседы с однокурсницами, а Питер просто исчез где-то в районе фуршетных столов. Ее собственный кавалер, четверокурсник из Когтеврана, оказался настолько скучным и неловким, что сбежал сразу после первого танца, пробормотав что-то о внезапной головной боли.

Лиззи не злилась. Ей просто было... пусто. Она была из тех людей, чья батарейка заряжается только от других. Ей нужно было чувствовать тепло чужого плеча, держать кого-то за руку, слышать смех — без этого мир вокруг нее словно терял краски, становясь серым и холодным.

Она свернула в западное крыло, где факелы горели тускло, и почти сразу заметила силуэт на широком подоконнике высокого окна.

Эван Розье. Блондин с тонкими, почти прозрачными чертами лица, чья репутация в Хогвартсе была столь же безупречной, сколь и пугающей. Слизеринец, фанатик чистоты крови, человек, который разговаривал преимущественно молчанием и ледяными взглядами. Он сидел, подтянув одну ногу к груди, и медленно выпускал изо рта струю сизого дыма. Сигарета в его длинных пальцах тлела, как крошечный маяк в океане тьмы.

Лиззи замерла на мгновение, но страх перед одиночеством был сильнее страха перед Розье. Она подошла ближе и, не дожидаясь приглашения, присела на край подоконника рядом с ним.

Эван не пошевелился. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть в черноту за окном, где падал редкий снег. Лиззи, привыкшая к тактильности, невольно подалась чуть ближе, ощущая холод, исходящий от его парадной мантии, и горький запах дорогого табака.

Минуты тянулись. Молчание было тяжелым, почти осязаемым, но Лиззи упрямо сидела на месте, разглядывая его острый профиль.

– Долго ты собираешься портить мне компанию своим присутствием, Грекхем? – голос Розье прозвучал внезапно, разрезая тишину, как бритва. Он не смотрел на нее, но его тон был пропитан ядом.

Лиззи вздрогнула, но не отодвинулась.

– Я не порчу, – тихо ответила она, разглядывая свои босые пальцы. – Я просто сижу. Здесь места много.

– Здесь места ровно на одного человека, который не хочет видеть ничьих лиц, – Эван наконец повернул голову, и его ледяные глаза сверкнули в полумраке. – Особенно лиц восторженных гриффиндорок, от которых несет дешевым пуншем и разочарованием.

Он усмехнулся, и эта усмешка была хуже любого оскорбления.

– Что, Поттер и Блэк слишком заняты своими пассиями, чтобы развлекать свою ручную зверушку? – он затянулся, и кончик сигареты вспыхнул ярко-алым. – Сидишь тут, как брошенный щенок, и надеешься, что кто-то погладит по голове? Только не жди этого от меня. Ты только портишь мне вечер своим видом.

Лиззи почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она привыкла к шуткам Мародеров — они были шумными, иногда дерзкими, но никогда не злыми. Слова Розье же били прицельно, в самое больное место. Она действительно чувствовала себя брошенной.

Эван заметил, как она поникла. Ее плечи опустились, а пальцы, судорожно сжимавшие туфли, побелели. Он медленно выдохнул дым, глядя на нее с каким-то странным, почти исследовательским интересом.

– О, неужели я довел великую и жизнерадостную Лиззи Грекхем до слез? – протянул он, склонив голову набок. – Какое достижение. Может, мне стоит позвать твоих друзей, чтобы они вытерли тебе нос? Ах, точно, они же заняты кем-то поинтереснее.

– Зачем ты это делаешь? – Лиззи подняла на него глаза, в которых блестели непролитые слезы. – Что у тебя случилось такого ужасного, что ты считаешь нужным обливать грязью человека, который просто сел рядом?

Эван замер. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на дрожащих губах. Он ожидал ответной грубости, крика, чего угодно, но не этого прямого, почти детского вопроса.

– У меня ничего не случилось, – отрезал он, снова отворачиваясь к окну. – У меня всегда такое настроение, когда я вижу гриффиндорцев. Проваливай.

Он положил свободную руку на колено, и Лиззи невольно засмотрелась на его пальцы. Ей до боли, до физического зуда хотелось коснуться кого-то. Физический контакт для нее был способом убедиться, что она существует, что она не одна в этом огромном, холодном замке.

– Не уйду, – упрямо прошептала она.

– Тогда сиди и молчи, – бросил он.

Снова повисла тишина. Лиззи откинула голову назад, прислонившись затылком к холодному стеклу, и закрыла глаза. Алкоголь, который она тайком отпила из кубка Сириуса в начале вечера, начал действовать странно: голова кружилась, а конечности стали тяжелыми.

Ей было холодно. И страшно. И так одиноко, что хотелось кричать.

Она рискнула. Глупо, по-детски, надеясь на то, что он либо не заметит, либо решит, что она уже не в себе. Лиззи медленно протянула руку и просунула свои пальцы в пространство между его локтем и боком, осторожно накрыв его предплечье ладонью.

Эван застыл. Он перестал дышать, и сигаретный дым замер в его легких. Он посмотрел вниз на ее маленькую, теплую руку, которая так нелепо смотрелась на его черном дорогом пиджаке.

– Ты совсем страх потеряла, Грекхем? – его голос был тихим, почти шепотом, но в нем не было прежней ярости. Скорее, полное недоумение.

Лиззи не ответила. Она притворилась, что уснула, хотя сердце в груди колотилось так, что, казалось, Розье должен его слышать через одежду. Она чувствовала, как напряглись его мышцы под ее ладонью.

Прошла минута. Другая. Эван не отбросил ее руку. Он сидел неподвижно, глядя на ее закрытые веки и длинные ресницы. В его голове роились мысли о чистоте крови, о приличиях, о том, что его друзья со Слизерина подняли бы его на смех, увидь они эту сцену.

Но тепло ее ладони было странным. Оно не раздражало. Оно... успокаивало.

Лиззи, чувствуя, что ее не прогнали, осмелела. Ее голова медленно склонилась набок и опустилась на плечо Эвана. Она ощутила мягкую ткань его мантии и едва уловимый аромат одеколона, смешанный с табаком.

Эван Розье, человек, который презирал слабость и эмоции, вдруг почувствовал, как что-то внутри него, тщательно выстраиваемое годами, дает трещину. Он медленно затушил сигарету о подоконник и, помедлив секунду, осторожно, почти невесомо, положил свободную руку ей на плечо, приобнимая.

– Глупая девчонка, – пробормотал он так тихо, что даже она не смогла бы разобрать слов.

Лиззи почувствовала это движение и едва заметно улыбнулась, не открывая глаз. Ее дыхание стало ровным и спокойным.

Они просидели так долго. В коридоре было темно и тихо, лишь иногда где-то вдалеке слышались шаги патрулирующих старост, но Розье было плевать. Он смотрел на снег за окном, чувствуя на своем плече тяжесть чужой головы и тепло, которое медленно, капля за каплей, растапливало лед в его груди.

Он знал, что завтра он снова будет холодным и высокомерным. Он знал, что она, скорее всего, спишет всё на выпитый пунш и усталость. Но сейчас, в этой временной петле между балом и реальностью, Гриффиндор и Слизерин перестали существовать.

Остались только двое подростков, одному из которых отчаянно нужно было тепло, а другому — повод вспомнить, что он всё еще человек.